Страница 10 из 53
И Хайнц, отвернувшись, всадил лопату в мёрзлую землю.
Тем же днём Хайнца повели в комендатуру. Чёрт знает, зачем он там понадобился. В первые лагерные дни Хайнц часто представлял себе, как коменданту приходит ходатайство о помиловании — внушительная бумага с размашистой подписью, со словами «"Аненэрбе", начальник отдела тайных наук» в шапке документа — хотя Хайнц знал, что подобное неосуществимо. Хотя бы потому, что хозяина этой подписи в последний раз Хайнц видел в наручниках, в окружении вооружённых эсэсовцев. Солнечный свет лился в единственное окно у него за спиной, стекая по плечам и прядям светлых волос; белая сорочка, белые бинты на руках и поперёк лба, мраморно-белое, застывшее лицо — чем-то потусторонним отдавала эта избыточная саванная белизна. Он был ранен, кажется, серьёзно, и на боку, сквозь бинты и ткань рубахи пробивалось, пышно расцветая, алое пятно. Взгляд пустой, как насквозь вымороженное ужасающе-солнечное небо за окном. Он был здесь и в то же время не здесь. Для него весь мир вокруг больше не имел значения — тень мира, уже сгоревшего дотла. Хайнц всё это понимал, и, тем не менее, ждал хоть какого-то ободряющего слова напоследок, хоть обнадёживающего взгляда. Не дождался. «Парень здесь не при чём», — кажется, командир произнёс что-то подобное, когда его вывели в коридор, а, может, Хайнцу просто померещилось. Всё произошло слишком быстро. Когда командир очнулся, минуло уже шесть часов безвременья. Уже шесть часов всё катилось в пустоту, и с тех продолжало катиться каждый день, каждый час, каждое мгновение. На вопрос о том, что теперь делать, командир ответил: «Либо бежать. Либо ничего». И добавил: «Прости». А потом за ними пришли солдаты, и с тех пор о судьбе командира Хайнц ничего не слышал.
Все эти воспоминания нахлынули в приёмной комендатуры. Повеяло смутной надеждой: к коменданту не вызывали без серьёзного повода. «Рядовой Рихтер? — Так точно. — Вы принимали участие в операции "Зонненштайн"? — Так точно. — Трибунал пересмотрел ваш приговор...»
При виде Хайнца комендант выказал вялое дежурное оживление, не предвещавшее ничего особенного. В общем-то, случаи, когда приговоры пересматривались, были крайне редки. Собственно говоря, таких случаев почти вовсе не было. Комендант знал это лучше самого последнего пессимиста из числа штрафников, и, вероятно, отсюда происходило непременное выражение унылого сарказма на его лице, с которым он встречал всякого арестанта. Комендант, долговязый, брыластый, с вечно слезящимися глазами, замечательно походил на своего пса — огромного палевого дога, вольготно расположившегося на мохнатом ковре подле комендантского стола и при появлении Хайнца поднявшего с жилистых лап вислогубую будто в угле выпачканную морду в крупных чёрных веснушках, чтобы вперить в посетителя тяжёлый и пронизывающий взгляд государственного мужа. На пару с хозяином дог совершал ежедневный обход лагеря и демонстрировал чудеса проницательности, издали чуя арестантов с запрещёнными вещами в карманах — от книг и листовок до еды (считалось, что арестант, припрятавший в кармане хоть небольшой кусок хлеба, замышляет побег).
Комендант бегло просмотрел какие-то неряшливые бумаги — очевидно, Хайнцово личное дело.
— Как работается, Рихтер?
Подобного вопроса Хайнц ожидал меньше всего.
— Я слышал, тебя избегают товарищи, — доверительным тоном продолжал комендант. — Они тебя недолюбливают, жалуются вот, видишь, на тебя... Работать не мешают?
Прежде всего Хайнц подумал о Дирке: жалобы наверняка исходили от этого чокнутого. И ещё Хайнц приятно удивился заботливости коменданта.
— Никак нет, хауптштурмфюрер. Не мешают. Всё в порядке.
— Ага, хорошо. Ты чувствуешь, что работа идёт тебе в прок?
— Так точно, хауптштурмфюрер, — решил немного подыграть Хайнц.
— Работа укрепила твой моральный дух?
— Так точно!
— Может, ты считаешь, что достоин реабилитации? — с вполне, казалось, искренним участием осведомился комендант.
— Не могу знать!
— Ну а всё-таки?
— Смею надеяться, хауптштурмфюрер!
— А каково ваше мнение, господин Ги? — светским тоном поинтересовался комендант у дога. Тот сразу встрепенулся, сел на задние лапы и принялся пуще прежнего буравить Хайнца суровым взглядом. Полностью дога величали Гинденбург, весь лагерь знал об этом. И впрямь, морда у пса была такой устало-умудрённой, будто на нём лежал весь груз государственных забот.
— Как вы полагаете, господин Ги, — продолжал комендант, — достоин ли возвращения в героические войска СС вот этот маленький грязный ублюдок, этот вонючий мерзавец, этот трусливый предатель, у которого входит в привычку игнорировать приказы нашего фюрера?
У Хайнца заныли скулы. Будто отвесили тяжёлую затрещину.
— Вы только взгляните на этого недоноска, Ги! — повысил голос комендант, приподнимаясь из-за стола, а дог смотрел на Хайнца с видом судьи, готового зачитать смертный приговор. — Он же при первом удобном случае побежит сдаваться врагу! У него на роже написано! Достоин ли такой гадёныш помилования?
Дог, отлично выдрессированный для подобных представлений, яростно замотал башкой, тряся брылями.
— Вот именно! Не достоин! — торжествующе заорал комендант. — Пока другие проливали кровь, сдерживали натиск вражеских полчищ с Востока, это ничтожество со своими дружками, такими же говнюками и предателями, плело заговор за спиной фюрера!