Страница 9 из 53
— Что значит — «не отсюда»? — вместо ответа спросил Хайнц. Малютка Клаус был одним из немногих, с кем ему хотя бы иногда хотелось перекинуться парой слов.
— Ну — то есть вообще не отсюда, — попытался растолковать Клаус. — С Марса там, не знаю. Или с Сириуса.
— Вот мой командир — тот точно был откуда-то... может, и с Сириуса.
Малютка Клаус покачал головой: хватало в лагере и таких солдат, у которых, что называется, крыша протекала, — особенно у тех, кого сюда перевели из других прифронтовых лагерей.
— А кто был твой командир?
— Да знаешь... Я и сам до сих пор толком понять не могу. Но вот про него точно можно сказать: не отсюда.
— Так тебе заодно с ним влепили?
Хайнц, нахохлившись, уставился на огонь печурки, едва обогревавшей барак — ровно настолько, чтобы его обитатели не замёрзли до смерти. Малютка Клаус не дождался ответа, разочарованный, полез на верхний ярус нар и принялся чем-то тихо шелестеть — так тараканы шебуршат за обоями. В сущности, Клаусу вполне неплохо жилось в любой зловонной дыре, в любой щели — приспособляемость у него была где-то между крысиной и тараканьей. При такой его живучести казалось чрезвычайно удивительным то, что он, тяготясь армейской муштрой, решился на побег перед самой отправкой на фронт — об этом Клаус поведал сам, среди всех соседей Хайнца он вообще был наиболее словоохотлив. Ещё он рассказывал, как арестанты его «предыдущего» штрафлагеря — где-то на Западе — выкорчёвывали деревья: топоров им не давали, и Клаус, самый резвый и лёгкий, забирался на вершину дерева, чтобы привязать там длинный канат, который затем тянула сотня с лишним человек. Так арестанты якобы выкорчевали весь сосняк в округе. Хайнц не слишком верил в правдивость этой истории.
— Значит, заодно, — изрёк в конце концов Клаус, когда Хайнц про него уже и думать забыл.
«Заодно, не заодно — какая теперь разница», — сказал себе Хайнц. А что касается командира... Этого молодого подполковника боялись генералы. Казалось, вслед за ним тяжёлой поступью приближалась долгожданная победа. Герой несуществующих легенд, кумир горстки желторотых новобранцев. Не стоит и пытаться говорить. Ни один идиот не поверит.
«Я служил в особом подразделении, а мой командир... мой командир был магом. Он управлял временем и людьми. Для него не существовало невозможного. Он собирался подарить Германии великое будущее — а вместо того отправил её на жертвенный костёр».
Про себя Хайнц называл его просто «командир». Человек, с лёгкостью читавший помыслы окружающих. Способный одним своим появлением расставить все вещи в мире по новым местам, так, что сквозь туман повседневности проявлялись сияющие под нездешним солнцем очертания горной цепи некоего высшего смысла. Способный ответить на все вопросы. Почти всеведущий, почти всесильный.
«Но почему он по собственной воле обрёк себя на бессилие?»
Хайнц вполне отдавал себе отчёт в том, что личность этого человека сквозит в его нынешней манере держаться, делает его словно бы старше своих семнадцати лет, горит на нём незримой отметиной.
Окружающие, по-видимому, что-то такое подметили с самого начала и держались на уважительном расстоянии. Даже Дирк, хотя вот у него-то с головой точно было не в порядке. В штрафной лагерь он загремел с чем-то мрачно-постыдным на совести — быть может, попался на воровстве у сослуживцев, — и уже в качестве штрафника располагал несколькими месяцами беспросветного прошлого, о котором порой принимался распространяться с болезненным наслаждением и патологическим вниманием к деталям. В его прошлом было несколько полевых лагерей далеко на Востоке, обезвреживание мин под вражеским обстрелом, поиск раненых на поле боя и погребение трупов. «Идём через поле, за нами сапёры, а позади надсмотрщики плетутся. Выкапываем мину, а конвоиры близко не подходят, чтоб не обосраться со страху. И так каждый день. Поллагеря у нас на минах подорвалось. Расформировали в конце концов, не то и без мин бы околели. Жрать-то нечего. А на поле мертвецы лежат, давно лежат, уже завонялись, и у них в сумках хлеб тухнет. Бывало, достанешь и жуёшь, пока конвой не видит. От хлеба падалью несёт, а ты его, значит, жрёшь...». Обычно такие излияния заканчивались присказкой вроде: «Радуйтесь, кретины, тут у вас пансионат. Жиреете как свиньи, жрёте по расписанию да в грязи роетесь. Вот начнут русские к вашим хижинам пристреливаться, поймёте, какой здесь рай был, да поздно будет». Окружающие Дирка страшно раздражали — то ли из-за того, что они, по его мнению, не испытали и сотой доли выпавшего на его участь, то ли просто потому, что он в своём сапёрном лагере головой повредился. В бараке мог подскочить к первому попавшемуся арестанту и начать выкрикивать самые грязные ругательства, и никто почему-то не отваживался с ним связываться, даже седой фронтовик по прозвищу Скелет, который в бараке пользовался большим уважением. Ещё Дирк мог вдруг замереть и уставиться надолго в одну точку, а после бормотать о том, сколько вокруг мёртвых бродит, куда больше, чем живых, они, мол, прямо-таки толкутся вокруг и никто, кроме него, их не видит. Хайнца Дирк сильно невзлюбил с самого начала, однако старался держаться подальше. Последнее стремление, впрочем, было взаимным: от болтовни этого психа Хайнцу становилось не по себе, а в знаменательный день вызова в комендатуру Дирк и вовсе сумел его по-настоящему напугать.
— Эй, ты, — произнёс он тихо, сгорбившись и опираясь на черенок лопаты. — Вот скажи, почему рядом с тобой день тянется целую вечность?
— Да что ты городишь? — Хайнц изобразил невозмутимость, хотя его передёрнуло с макушки до пят.