Страница 42 из 50
Даже голос Кериана теперь звучал иначе. Анлетти окутало теплом, словно в комнату проник знойный ветер. Юноша рядом с ним сиял подобно солнцу — бесконечно притягательному и слепящему, — но все его лучи тонули, едва коснувшись Анлетти, в беспроглядной бездне, где не было ничего, кроме праха и пепла.
— Я не могу. Взгляну на тебя — и наши отношения превратятся в рутинную работу. Как с тем слугой. Как с Марьяной. В них для меня больше не останется места.
Но Кериан его не слушал! Завалил на кровать и, ухватив за запястья, медленно потащил руки в стороны, прочь от лица.
— Только сегодня. Потом… Я обещаю носить серьгу хоть до самой смерти, но сейчас, Анлетти, пожалуйста, взгляни на себя моими глазами. Ты должен это увидеть! Хотя бы раз!
Кериан всё тянул и тянул, пока не оторвал его руки от лица и не вжал их в кровать. Анлетти лежал зажмурившись. Он знал — как не знать? — что из этой затеи ничего хорошего не выйдет. Но ему проще оказалось переспать с Керианом, чем объяснить, почему он не хочет того исцелять, так что и в этот раз… ох…
Анлетти сдался и, открыв глаза, позволил магии коснуться чужого сознания.
Увиденное вызвало недоумение, недоверие, страх и одновременно волну благодарности. Нет, он и до этого знал, что любим, но… это, и правда, нужно было один раз увидеть.
Придавленный к кровати, на него ошеломлённо смотрел безумно красивый мужчина без единого недостатка.
Анлетти не любил у себя узкий, гердеинский разрез глаз, но ещё больше — их цвет, слишком блёклый и невыразительный. Сейчас они сияли золотым и зелёным, точно солнечные лучи, пробившиеся сквозь листву, и казались не менее загадочными и опасными, чем у вышедшего на охоту тигра.
Ему не нравились мелкие черты лица, острый нос и щетина, которая, не затрагивая щёк, шла по линии подбородка — глазами Кериана всё это придавало лицу изысканности и благородства.
Ему некогда было следить за волосами, и они вечно отрастали длиннее, чем нужно, но такие, разметавшиеся по кровати крупными волнами, состригать теперь казалось кощунством.
Каждый раз глядя в зеркало и считая морщины, Анлетти с грустью понимал, что постарел и моложе уже не будет. Он и не думал, что даже это в нём можно любить: каждую чёрточку в уголках смеющихся глаз, каждую складку на лбу и вокруг рта — и даже тёмные круги от бессонницы!
— Так не бывает…
Но раньше, чем услышал ответ, Анлетти проник глубже — туда, где за внешностью стояла личность и характер — и замер, поражённый увиденным.
Три его разных, противоречащих друг другу ипостаси Кериан увязал в одну, сумев найти, кроме бездны различий, и то немногое, что их объединяло.
Первым шёл высокий интеллект. Ему, самому здравомыслящему из всех, он давал силу повелевать и просчитывать чужие ходы, мечтателю — провидеть будущее, целителю — мудрость и понимание людей и их немощей.
Второй оказалась сильная воля. С её помощью он подчинял себе разум других, мечтатель — годами боролся за возвращение в Гердеин к жене и сыну, целитель — помогал людям снова и снова, какую бы сильную боль ни пришлось ради этого вынести.
А третьей…
И последней шла любовь.
Всех ипостасей по-разному коснулось это чувство: его обожгло, мечтателя окрылило, а для целителя стало основой жизни, — но каждый из них любил и хотел быть любимым.
Цепь, пеньковый канат и золотая нить.
Они оплели его всего, увязали в единое целое — и именно это, а не красивую внешность, Анлетти должен был увидеть. Именно это Кериан хотел ему показать.
— Надень серьгу. Надо поговорить.
Анлетти сам попросил закрыться и сам же до последнего ловил исходящее от Кериана тепло, в котором смешались самые разные чувства — густо, сладко и терпко, словно подогретое вино.
Здесь было восхищение его силой, трепет и преклонение перед ней, и тут же, совсем рядом — нежная и преданная забота, выросшая из желания защитить, загородить собой от враждебного мира, ведь Анлетти… как ни странно, несмотря на всю магическую мощь, казался Кериану таким хрупким.
Здесь было лёгкое беспокойство, оттого что он слишком хорош, чтобы принадлежать кому-то одному, и одновременно — пьяный азарт, ведь сейчас, сегодня, в эту минуту, Анлетти смотрел на него одного.
И отдельной нотой — сладкой, ласкающей слух — звучала радость.
Кериан верил, что сможет помочь, отплатить добром за добро — и они вырвутся из западни, в которую угодили, вместе.
Когда серьга вернулась на место, тепло никуда не исчезло. Оно просочилось в мир и преобразило в нём всё: и свечи теперь не горели — они сияли маленькими подобиями солнц; и тишина спальни не казалась неловкой — всё больше уютной; и из дворцового сада вдруг донеслось пение соловья.
Анлетти сел на кровати и с ужасом осознал, что улыбается и вместо заготовленной резкой отповеди в голову лезут сплошные глупости. Он нащупал пальцами бороздку от кольца и с сожалением вспомнил, что того уже нет.