Страница 38 из 50
Рука, обнимавшая его живот, напряглась, вмиг сделавшись твёрже камня, а молчание стало угрюмым.
— Любил, — ответил Кериан, и до утра они больше не разговаривали.
Не то чтобы в Анлетти проснулась ревность, но…
Слухов о Радэне и императоре ходило множество — всех не перечесть. Третий её ребёнок никак не мог быть от покойного Антера, по срокам не получалось, но и на Кериана ни единой чертой не походил. А если бы, и вправду, был от императора…
Анлетти ни мгновения не сомневался — тот признал бы ребёнка своим.
Сама же Радэна полувсерьёз — полушутя говорила, что дитя подарок богов, а отец его явился к ней в образе духа, чем только подогревала интерес к скандальной истории.
Вернувшись из плена, Кериан женился на ней и усыновил всех её детей, словно не ведал им счёта.
Может, и правда, так сильно любил.
Не дожидаясь утра, Анлетти выбрался из кровати, потребовал письменные принадлежности и, пока Кериан спал, с пятой попытки довольно похожим на себя почерком вывел несколько коротких строчек.
«Сыну моему Фиалону,
Ради благополучия твоего и Гердеина вот уже несколько месяцев как я забросил государственные дела и не радею за Морнийскую империю. Нет у меня более других забот, чем забота о твоём наследстве.
Любящий отец,
Ан Ли Ти».
Сложив бумагу вчетверо, Анлетти капнул на стык коричневой смолой и выдавил печатью на перстне зенифский герб. По-хорошему и имя сына стоило написать на гердеинский манер Фа Лонь Ти, но исправлять он не стал — слишком дрожала рука.
Такое простое, невинное с виду письмо при рассмотрении в суде позволит императору обвинить его в измене и покарать смертью. Осталось только отдать.
Анлетти подошёл к кровати и положил письмо на простыню.
— Свой выбор я сделал. Очередь за тобой.
— Что там? — спросил Кериан, поднимая голову от подушки. — Что-то важное?
— Да нет, — Анлетти улыбнулся, широко и без сожалений, — обычное письмо любящего отца к сыну. Передай его… а, впрочем, ты знаешь, кому его следует передать.
Не удержавшись, он наклонился и поцеловал Кериана в макушку, пригладил ладонью волосы. Сейчас, когда всё уже было предрешено, душа весила легче пёрышка. Можно было ни о чём не думать и просто наслаждаться моментом.
— До обеда я буду в саду. Ищи меня там.
Кериан задумчиво кивнул, спрятал письмо под подушку, зевнул и завалился спать дальше. Или сделал вид, что завалился…
Утреннее солнце заглянуло в спальню сквозь решётку сомкнутых ставень и разукрасило Кериана, точно леопарда, светлыми и тёмными пятнами. Он спал, подмяв под себя гору подушек, и чему-то довольно улыбался.
Его юный почти гердеинский принц.
Анлетти позволил себе напоследок им вволю налюбоваться — светлыми пушистыми ресницами, изогнутой линией губ, ямочкой у шеи, розовыми костяшками пальцев, — а затем неохотно поднялся с кровати. Вряд ли ему удалось хоть на мизинец разгадать характер мальчишки, но вот какая штука, он без сожалений потратил бы остаток жизни его разгадывая.
Жаль, этого времени у него почти не осталось.
Анлетти вышел из спальни не оборачиваясь — его ждало одно незаконченное дело.
После войны и осады, которую пережил Джотис, от дворцового сада осталось одно название: деревья, все до последнего, пошли на дрова, чтобы люди могли пережить зиму. Даже немногочисленные постройки из мрамора — фонтаны, беседки и скульптуры — не сохранились в целости.
Новые деревья, конечно, посадили, но чахлые стволы, голые и по большей части высохшие, вызывали единственную эмоцию — жалость и слёзы.
Зато старый полуразрушенный храм, прежде надёжно укрытый от посторонних взглядов разросшимся орешником, теперь можно было заметить издалека.
Три скульптуры — Адризеля, Суйры и Рагелии — держали над головами массивное кольцо, бывшее когда-то частью крыши. Внутри между ними сохранилась алтарная площадка, к которой вели четыре выщербленные ступени.
В одной из статуй жил нэвий Гардалара.
Анлетти знал это, но… слишком боялся прийти. И наверное, никогда бы не пришёл, если бы откладывать стало просто некуда.
Опустившись на колени, он разгрёб в стороны мусор, зажёг припасённую свечу и положил на алтарную площадку ветку лаванды. Скромная жертва, но уж какая есть. Да большего и не нужно.
Он пришёл сюда, чтобы попрощаться, но слова упорно не шли. Нужно было с чего-то начать. Только с чего? Анлетти устремил взгляд на розовеющий горизонт, жадно вдохнул росистый воздух, напоенный яркими, сладковато-горькими ароматами трав, и вдруг заговорил совсем не о том:
— Твой сын вырос. Он… лучше, чем ты можешь себе представить. И я… глядя на него, я… Не жалею, что врал тебе и прятал его у себя в покоях. Правда, это было ужасно. — Анлетти улыбнулся воспоминаниям. — Он так много плакал. А сейчас… Он сильнее и мудрее, чем мы оба в его возрасте.
Получилось как-то не очень. Зачем он вообще заговорил о Талиане? Хотя… поймав себя на этой мысли, Анлетти нашёл причину.
Солнце. Новый день. Император.
Анлетти дал ему несоизмеримо больше, чем собственному сыну. Не только наставлений, но и любви. Император перенял его манеру вести дела и управлять страной. Пусть ещё неопытный, не обтёсанный жизнью, но… Анлетти верил: тот со всем справится.
Они с Гардаларом в свои восемнадцать такие глупости творили — лучше не вспоминать. Хуже, чем у них, уже точно не будет!