Страница 37 из 50
— На самом деле, можешь, — ответил тот тихо. — Для счастья одной любви недостаточно. Ещё нужно доверие.
Доверие? Он не ослышался? Доверие?!
Это что же… Анлетти сам должен вложить письмо с доказательством вины Кериану в руки? Но… в видении ведь всё так и было, а значит…
Их время вышло.
Оно просто вышло.
Как не беги, а от судьбы не убежишь.
Анлетти некоторое время лежал, наблюдая за пламенем свечи. Оно то разгоралось, то опадало, будто бы ластясь к просмолённому фитилю, и фырчало так сладко, так нежно. Почему он раньше этого не замечал?
— Уснул?
— Нет. Думаю, ты прав, — Анлетти перевернулся и поцеловал любимого в переносицу, где сошлись вместе хмурые брови. — Я зря оскорбляю тебя недоверием. Прости.
Кериан моргнул, а после смущённо улыбнулся.
— Как-то даже не верится, что это говоришь мне ты.
— Я люблю тебя. Это не просто красивые слова, — произнёс Анлетти со всей возможной теплотой. — И если ты просишь меня довериться… так и поступлю… утром. А сейчас, раз уж всё равно никак не усну, хочу кое-что закончить. Позволишь?
Он опустил руку и проскользнул пальцами Кериану между ягодиц — к единственному месту на теле, которое до сих пор оставалось не исцелённым. Тот как-то весь разом напрягся, отвернулся и долго смотрел в темноту, после чего медленно, будто бы даже нехотя кивнул.
Голубое сияние едва родилось между пальцев, когда Анлетти пронзила боль — острая и внезапная, как полоска стали между рёбер. Она росла и ширилась, с каждым прожитым вдохом захватывая очередную часть тела, пока не подчинила его всего.
Дышать — невозможно!
В груди застыл крик протеста. К боли добавилось жжение, слабость и тошнота. Анлетти передёрнуло от омерзения, когда он смог различить в болезненных вспышках ритмичность. Острота притупилась и стала как будто саднящей. Боль перетекла в яростное жжение, словно Анлетти покусала оса, десяток ос. И когда он по глупости решил, что худшее осталось позади, жжение сменилось обыкновенной грубостью. Наглым, бесцеремонным вторжением и разрушением границ.
Анлетти больше не принадлежал себе. Им пользовались как общим полотенцем в банях, снова и снова. Кошмар всё не прекращался. Он никак не мог его прекратить…
Кричи — не кричи, а до богов ему не докричаться.
Длинная агония закончилась резким обжигающим ударом. Его вспороли ножом, как арбуз, и тело затрещало, до краёв налилось пульсирующей болью — настолько сильной и острой, что Анлетти едва не утратил разум, забыв на мгновение и свою цель, и даже своё имя.
А после… ни рези, ни жжения уже не было, нет, они сменились полным бесчувствием… и бесконечной грубостью. Ставшей настолько привычной, что когда Анлетти ощутил укол щекотки, то чуть не умер.
По коже пронеслась волна ледяного, животного ужаса, когда то, что должно было давным-давно огрубеть и отмереть само, вдруг подарило проблеск надежды.
Удовольствие — такое чистое, что было острее боли — вырвало его из плена забытья.
Анлетти очнулся весь в слезах. Его трясло, словно в лихорадке, и из носа текли сопли. Он хватал губами воздух, но почему-то никак, как ни старался, не мог вдохнуть.
На лоб легла прохладная ладонь, и только тогда, осознав присутствие Кериана рядом, он успокоился и задышал ровнее.
— Как ты… — прохрипел Анлетти и, недоговорив, сжался в комок. — Боги… как?..
Ладонь переместилась со лба на макушку и принялась гладить волосы, плечи, спину, но напряжение никуда не уходило. Напротив, трясти Анлетти стало только сильнее.
— Я принесу тебе подогретого вина.
— Постой… я… — Анлетти с трудом сел на кровати. — Я должен у… ув… увидеть.
Кериан без возражений повернулся к нему спиной и наклонился вперёд, позволяя рассмотреть девственно нетронутое розовое колечко мышц, после чего соскользнул с кровати, накинул халат и вышел в общую комнату будить распорядителя.
Оставленный в одиночестве, Анлетти без сил рухнул на подушки и закрыл глаза. Всё, что мог, для мальчишки он сделал. Теперь никто, даже самый въедливый лекарь, не скажет, что они были любовниками. Точнее — что Кериан был снизу, а значит, и не осудят.
Ну а ему, мёртвому, будет уже всё равно, как о нём подумают и что скажут.
Принесённое вино горчило гвоздикой и цветом напоминало густую, настоявшуюся кровь. Анлетти выпил из глиняной чаши всё до последней капли — под бесконечный вал нападок и упрёков внутреннего голоса, требующего посуды из серебра — и лишь тогда обнаружил на дне остатки мёда.
— Торопился и плохо размешал, — с этими словами Кериан забрал у него чашу и устроился рядом, прижимаясь к спине и обхватывая рукой живот. — Прости.
Живое тепло согрело лучше вина. Анлетти не то чтобы доверял… скорее, верил в силу Кериана, в его упрямство и надёжность. Рядом с ним было спокойно. Вот только не сказать, чтобы легко.
— Как ты это вынес? — повторил свой вопрос Анлетти и пролежал, наверное, с четверть часа, вслушиваясь в недовольное сопение.
Кериан по натуре был молчаливым и скрытным, а уж когда дело касалось чего-то действительно важного — так просто непробиваемым. Но он, и правда, крайне редко врал. Больше умалчивал и недоговаривал.
Поэтому с ответом Анлетти не торопил. Знал, что если поторопит, Кериан глубже замкнётся в себе и докопаться до сути станет ещё сложнее.
— Я обещал Радэне вернуться. Дал ей слово. И императору — тоже. А значит… — Юноша прижался к нему ближе, обнял крепче и тяжело вздохнул. — Хоть избитым, хоть опозоренным, хоть полуживым калекой, вернуться должен был всё равно.