Страница 32 из 50
Медленно и неохотно, как красотка, разморённая любовными ласками, перед ним из голубых нитей складывалось очертание мужской фигуры. Его фигуры. На неё, как на каркас, Анлетти натянул похожую одежду, торопливыми штрихами набросал деталей.
Двойник получился высоким и худощавым. Так же, как он, сутулил плечи и зачёсывал за уши отросшие волосы — никогда времени не хватало остричь, — и походка у него была торопливая, неровная, будто он куда-то опаздывал.
— Беги, — приказал Анлетти и, обессиленный, рухнул на землю.
Заклинание вытягивало последние силы, с каждым ударом сердца — всё больше. Анлетти сидел, не в состоянии пошевелиться, и смотрел, как его двойник медленно пробирается через смешливую, по-вечернему разнузданную толпу закончивших работу и ищущих веселья горожан.
Если бы только помогло…
Мысль оборвалась на середине. Так же внезапно, как и появился Кериан. Он словно вырос рядом, втянул носом воздух и застыл, устремив вперёд невидящий взгляд — будто к чему-то прислушивался, чему-то, звучащему лишь для него одного.
Анлетти смотрел сквозь переливающуюся оттенками синего полупрозрачную преграду заклинания невидимости. Как морские волны на берег, одно за другим на него накатывали самые разные чувства: страх быть пойманным, отчаянье загнанной жертвы — всё это было, но…
Ещё к этому слабо, но примешивалось восхищение паршивцем.
Никогда у Анлетти не было такого соперника. По-настоящему опасного, сильного. И страх, ворочавшийся в глубине души, медленно начал переплавляться в желание…
Густое и терпкое, жгущее ядом, разгоняющее кровь.
Анлетти убегал и одновременно желал быть пойманным, разрывал все связи и мечтал о том, чтобы Кериан ему этого не позволил: запер в покоях, защёлкнул на шее железный ошейник, посадил на толстую цепь, но не дал уйти. Чтобы выжег клеймом на коже: «Ты мой», — и, может, тогда Анлетти наконец почувствовал бы себя нужным, любимым.
Но постояв с минуту, Кериан моргнул, повернул голову в сторону и ушёл по следу двойника. Анлетти остался один. Непойманный. И одиночество неподъёмной тяжестью навалилось на плечи.
Он победил. Как и всегда.
Анлетти не помнил, как добрался до нужного дома. Мир перед глазами плыл, голова раскалывалось. На одновременное поддержание двух заклятий уходили все силы. Его шатало как пьяного. Мутило. Колени дрожали, и кто-то хохотал на границе сознания — горько, надсадно.
Когда же жёлто-зелёный хризолит в обручальном кольце выгорел изнутри и потух, Анлетти отчётливо осознал: дальше на магию пойдут дни его жизни, месяцы, годы — и всё равно упрямо продолжил идти.
«Ты сломался, — шептал внутренний голос. — Это даже не слабость. Это хуже, Анлетти. Это смерть, — подзуживал тот в попытке отобрать главенство над телом. — Ты больше не хозяин себе. Ты сдался альсальдскому выскочке. Признай, что покорён. Остановись!»
Но до нужного дома он как-то добрёл, и даже хозяин оказался на месте. Ввалившись внутрь, Анлетти стряхнул с себя оба заклинания, становясь видимым, и мутная, грызущая тоска отступила.
— Я должен отплыть сейчас. Корабль готов?
— Нет, но… — связной замялся, опасливо огляделся и накинул на входную дверь крючок. — Идёмте на зады.
Анлетти последовал за мужчиной во внутренний двор, где горой стояли объёмистые деревянные бочки.
— Схоронитесь покамест тут. Ночью мы вас…
— Сейчас, — перебил его Анлетти. — Я должен попасть на корабль сейчас. За мной хвост.
— Хвост так хвост.
Мужчина выкатил для него пустую бочку без крышки и мотнул головой, мол, полезайте, ваше Темнейшество. Идея показалась Анлетти глупой, но он был слишком измотан погоней, его подташнивало от кислой вони, идущей как будто отовсюду, и времени на раздумья не оставалось.
Но едва он сунул ногу внутрь, как краем глаза уловил подозрительное движение. Анлетти настороженно замер — кто-то стоял в дальнем углу двора. Не разобрать из-за длинной вечерней тени.
— Кто здесь?
Вспышка острой боли на мгновение ослепила сознание, а потом всё исчезло: и бочка, и двор. Не исчезло только ощущение опасности.
* * *
Анлетти видел удивительный сон — корабль, как птица, раскинув паруса-крылья, выходил из столичной гавани в море. Гребцы налегали на вёсла. У горизонта багровела полоса заката. Над головами матросов кружили чайки и бился на ветру гердеинский стяг…
Вот только его на палубе не было.
Корабль уже достаточно отдалился от берега, когда матросы подняли из трюма тяжёлую бочку. Они привязали к ней сеть, набитую камнями, и столкнули в море.
Вода просочилась сквозь стыки рассохшихся досок, наполнила бочку, и Анлетти понял, что именно видит.
Свою смерть.
* * *
Очнулся он в кромешной темноте. Мышцы ныли от неудобной, скрюченной позы. Руки за спиной были связаны, ноги у щиколоток — тоже. Анлетти пошевелился и тут же пожалел об этом: голова раскололась надвое от нечеловеческой боли, к горлу подступила тошнота. Его наверняка бы вырвало, если бы не кляп.
Анлетти откинулся назад, упёрся затылком в доски и вздохнул. Неужели он заслужил такую поганую смерть? Даже у последнего нищего в империи было право на погребение в земле, а родной сын приказал бросить его в море.
Да… именно Фиалон…
Если бы засаду в доме организовал Кериан, Анлетти уже стоял бы на коленях перед императором — значит, его предали свои.