Страница 30 из 50
— Благодарю, — ответил Кериан и продолжил неспешно касаться его лица.
Пальцы скользили по коже, забирая тревогу и боль, успокаивая. Тёплые. Такие нежные. Под их невесомым напором мысли постепенно бледнели и исчезали, пока в голове не стало пусто.
Кончики шёлковых прядей, щекоча, скользнули по лицу, разоблачив хозяина. Когда Кериан склонился над ним и поцеловал, Анлетти был к этому готов, и всё равно…
Прикосновение губ пьянило. Они касались, как и подушечки пальцев, мягко, невесомо. Дразнили обещанием большего, заставляли это большее ждать. Нетерпение нарастало, неровным, сбившимся дыханием прорывалось наружу, но…
— Не стоит, — прошептал Анлетти сдаваясь. — Я всё равно скоро умру.
Он думал, Кериан остановится — какой смысл привязываться к покойнику? — но поцелуй только стал глубже. Паршивец не боялся смерти и не собирался прерывать их смертельную игру. Не сегодня.
— Я не тот… Не тот, кто тебе ну… нужен, — Анлетти едва выговорил эту фразу в целующие губы.
На мгновение Кериан остановился, провёл пальцами чуть ниже подбородка, опустил ладонь ему на шею, сжимая не сильно, но ощутимо — и сердце, растревоженное предвкушением опасности, забилось быстрее.
Другие ипостаси уже протестующе взвыли бы, но нынешний Анлетти мечтал, чтобы Кериан сжал пальцы у него на горле сильнее, чтобы дал прочувствовать каждый вдох, чтобы показал силу и власть, которую над ним имеет.
— Вас я понимаю лучше других, — произнёс юноша и, ослабив хватку, отстранился. — Когда вынужден долго терпеть боль. Когда не можешь ни спрятаться, ни отстраниться… иногда… уже после… бывают моменты, когда…
— Когда хочется повторить, — закончил за него Анлетти.
— Да, но не саму боль. — Кериан посмотрел на него с опаской, передёрнул плечами, а после, нахмурившись, заставил себя договорить: — Удовольствие, которое возникает после.
Анлетти ненавидел в себе это, но по телу тёплой волной прошло возбуждение.
У целительского дара, как и у монеты, была своя тёмная, неприглядная обратная сторона. Чтобы помочь другим, Анлетти вбирал в себя чужую боль без остатка, делал её своей, а дальше… всё, как Кериан и говорил… потому что либо так, либо в петлю, либо упиваться дурманящими травами, чья сила с каждым разом слабеет, и так — до полного отупения чувств.
— Гардалар разбил мою жизнь. Дважды, — прошептал Анлетти, делясь откровением взамен на откровение. — Первый раз, когда в горячке сопливой юношеской влюблённости отказался услышать «нет». Из-за него я оставил родительский дом. Всё бросил. Всё! И всех, кто был мне дорог…
— А второй?
— Второй… — Анлетти сел и медленно выдохнул: его душила злость. — Когда он толкнул меня на клятвопреступление. Я… я не умею убивать… Я целитель. Отнимая чужую жизнь, я словно умираю сам. Он знал это и всё равно заставил меня смотреть на убийство Ксантеса. Ему… ему просто было плевать. И за это… Я его ненавижу! И злюсь, что не вправе винить его одного...
— Ненавидите, но любите всё равно?
— Люблю. И презираю. Не его — себя. За то что бессилен обрубить эту нить.
Кериан опустил ладонь ему на плечо — даже сквозь ткань туники Анлетти почувствовал, насколько она горячая — и посмотрел как-то по-особенному серьёзно.
— Вы его любили, а он разбил вас на части. Так, может, не стоило? — юноша вдруг запнулся и отвёл взгляд. — Я хочу сказать… Любовь не должна разрушать. А если разрушает… То разве это любовь?
Последняя фраза — не вопрос, утверждение — гулким эхом отозвалась в мыслях. Анлетти повторил её про себя раз сто, прежде чем суть сказанного просочилась, как вода сквозь толщу песка, в сознание.
Он целую жизнь растратил, гоняясь за миражом. Всего-то хотел — быть любимым. Так сильно хотел, что не заметил, как погубил себя сам.
Но если это правда…
Выходит, жизнь прожита зря?
— Заткнись! — Анлетти подскочил на месте, больно ушибив о мраморный стол колено. — Щенок! Что ты понимаешь в любви?!
— Ничего не понимаю. — Кериан развёл руками, вздохнул и как-то обречённо улыбнулся. — Просто люблю.
Анлетти застыл, пригвозжённый взглядом к земле — светлым и одновременно грустным. Это что… что проис… это не шутка?
Сердце как будто остановилось. Грудь разорвала острая, режущая боль. Всё внутри сжалось, стянулось, скрутилось, так что Анлетти едва не вырвало, а после — вместе с дрожью и леденящим холодом — пришло удушье.
«Да у тебя паника», — сухо и бесстрастно отметил внутренний голос.
Анлетти пошатнулся, втянул воздух со свистом из-за сузившейся, напряжённой гортани, и этого короткого замешательства хватило, чтобы его место занял другой.
— Что? Что случилось?!
Кериан кинулся к нему, но Анлетти резко выставил руку, не позволяя к себе приблизиться. Ему срочно нужно было попасть на корабль. Срочно!
— Думаешь, это — любовь? Заблуждаешься! — прошипел он сквозь зубы. — Или ты всерьёз собрался со мной за компанию на эшафот?
Раньше, чем Кериан успел что-то сказать или сделать, Анлетти сдёрнул с шеи треугольник и, путаясь в словах, просипел формулу полузабытого заклинания.
Голубые нити скопом выстрелили из серебряной пластины и оплели его фигуру плотным грозовым коконом, ветвясь перед глазами и треща от напряжения, и мир окрасился в переливчатый синий цвет.