Страница 29 из 50
— Так это вы...
Впервые со своего прихода император улыбнулся, а потом и вовсе, расчувствовавшись, крепко его обнял. Синие, как ясное небо, глаза озарились радостью и немного тревогой.
— Что вы помните последним?
— Я лечу твоего друга почти каждую ночь. Десяток минут в сутках, максимум час, но... Наверное, это всё, — произнёс Анлетти как можно тише, надеясь, что Кериан не расслышит. — Ты же больше ко мне не приходишь...
— У меня есть причины… Не приходить. — Император виновато опустил взгляд. — Я... недавно я стал отцом.
— Поздравляю.
Поначалу присутствие Кериана смущало, но тот так старательно не смотрел в их сторону, что Анлетти понял — скрываться бессмысленно. Ни одно движение, ни один взгляд не пройдёт незамеченным. Поэтому он провёл ладонью по спине императора, убирая с помощью целительной силы всю накопившуюся боль и усталость.
— Ты должен заменить меня. Чем раньше, тем лучше. Иначе... — Анлетти вздохнул и нахмурился. — Боюсь, я могу тебе навредить.
— Я знаю... Знаю... но...
— Мы всё уже обговорили. Разве нет?
— Да, но…
— Чудовище во мне с каждым днём становится хитрее и опасней. Ты должен меня убить. Или погибнешь сам. Другого не дано.
Смотреть на императора было больно. В просветлевших от радости глазах теперь блестели слёзы. Нижняя губа, прикушенная зубами, практически исчезла во рту. Светлые брови сошлись в линию, а на лоб набежали морщины.
Анлетти пытался говорить резко и твёрдо, но в душе всё противилось такому притворству. Не было в нём ни уверенности, ни решимости встретиться со смертью. Иначе он давно бы сам перерезал себе глотку. И не стал бы втягивать в это дело императора, и уж тем более — просить его обагрить руки кровью.
Конечно, можно было успокаивать себя мыслю, что сущности целителя смерть противна от природы. Но Анлетти знал: он просто трус. Трус и подлец, раз перекладывает свою ношу на плечи мальчишке.
— Я убью вас, раз так надо, — произнёс император хрипло. — Но я никогда… После этого… Я не останусь прежним. Ведь вы мне… как отец.
Слёзы, что так долго копились в глубине синих глаз, словно по команде хлынули наружу.
Анлетти впился пальцами себе в колено, чтобы удержать руку на месте: не дать ей ни обнять, ни потрепать по плечу, ни взлохматить непослушные кудри. Но мысли не пальцы — разве же их удержишь?
«Ему всего восемнадцать», «Не боишься, что его душа тоже расколется на части?», «Или он выгорит? Хочешь оставить императора без магии?» — мысли обрушились на него все скопом, а вместе с ними и вина.
Проиграв, Анлетти не придумал ничего лучше, чем притвориться кем-то другим, кем-то властным и сильным. Лучшим, чем он сам.
— Забирайте и уходите. — Анлетти протянул императору стопку бумаг и с издёвкой добавил: — Не найдёте решения до завтрашнего утра, я пришлю вам готовый ответ. Но прошу вас, не разочаровывайте меня. Не заставляйте думать, что время, потраченное на ваше обучение, прошло впустую.
Император подобрался от одних интонаций, кивнул и, забрав бумаги, стремительно покинул беседку.
— Похоже получилось? — вздохнув, спросил Анлетти, когда они остались с Керианом одни.
— Я бы поверил.
— Но не поверил?
— Вас выдали руки. — Кериан задумчиво повертел бокал, нахмурился, а затем опустошил его залпом. — У целителя они… м… невероятно подвижные.
Анлетти растянулся на лежанке и закрыл глаза. Он годами внушал себе, что все проблемы в его слабой памяти, в невозможности везде успеть и работе, которую никому, кроме него, не сделать.
Целые эпизоды из жизни, встречи с людьми, судьбоносные решения исчезали бесследно, а Анлетти продолжал списывать всё на рассеянность или усталость.
Он бы, наверное, и дальше ничего не замечал, если бы не Талиан. Однажды тот спросил: «Зачем вы убили его?» — а Анлетти даже не понял, о ком шла речь.
Кого он убил? Когда? Он никого не убивал! Просто не мог!
Кто угодно — только не он…
Но в глазах императора застыла тоска и тихая, обречённая боль. Под этим взглядом у Анлетти язык не повернулся сказать ни слова в свою защиту: Талиан либо был глубоко убеждён в его виновности, либо говорил правду.
В памяти тогда вдруг что-то всколыхнулось, смутно знакомое, всплыло и сразу растаяло, точно утренний сон. Анлетти не успел разобрать что. Но с того дня часто видел кошмар, где лежал на полу, а Талиан, усевшись на нём сверху, с тем же отчаяньем и болью в глазах раз за разом опускал и поднимал кинжал.
Всё в этом сне поражало своей точностью и обилием деталей.
Юное лицо, заляпанное алой кровью. Продольная складка на переносице. Сморщенный нос, раздутые ноздри. Искорёженный усмешкой рот. Слёзы. И косая тень на половину лица от занесённой для удара руки.
Просто кошмар. Дурной сон. Ага, как же…
Анлетти слишком привык себя обманывать. Он так тогда ничего и не понял. А когда разобрался, время уже было упущено: чудовище, родившееся в день, когда он преступил клятву, данную покойному императору Ксантесу, окончательно подчинило себе и разум, и тело.
Он, что же, думал, не последует расплаты за предательство? Думал, раз сам не убивал, а лишь спрятал следы убийства, то, вроде как, и не виноват? Наивный!
Клятва императору — священна. Пусть нэвии не растерзали его на месте, они шаг за шагом уничтожили всё, что было ему дорого. И всех, кто был ему дорог. До единого.
Подушечки пальцев невесомо коснулись его подбородка, щеки и виска, а после, обежав лоб, затерялись в волосах.