Мой предатель — мой любимый

Нет, он мог придумать и что-нибудь попроще, чтобы заручиться их поддержкой: дать денег, устроить пару свадеб или похорон — на выбор. Но тогда не было бы ни шальной радости в глазах императора, ни гордо вскинутого подбородка, ни свободно расправленных плеч.

Боги! Вы только подумайте? Мальчишка заставил самого Тёмного тана преклонить перед ним колено…

Годы шли, а вспоминать об этом без улыбки у Анлетти до сих пор не получалось.

Они, казалось, бесцельно бродили по городу, но он внимательно следил за языками дверных колокольчиков. В тех домах, где они были голубыми, жили нужные ему люди.

После войны их стало значительно меньше, но они не исчезли совсем. И это внушало надежду, что Анлетти сумеет наконец вырваться из этой проклятой страны и проклятого города.

— Зайдём? — поинтересовался он у Кериана и, не дожидаясь ответа, постучал в нужную дверь.

Ему открыл грузный мужик, с выпяченным пузом, всклокоченной бородой и мелкими, поросячьими глазками. Вытерев грязные руки о фартук, он вытаращился на них в немом удивлении — и лишь через минуту, когда в голове уложилось увиденное, раболепно пал в ноги.

— Приветствую Тёмного тана и его спутника. Чем мо... могу услужить его Тёмности?

— Тащи на стол лучшее, что у тебя есть. Я голоден.

— У меня нет... нет еды, достойной вас-с... — просипел мужчина, не поднимая головы.

— Ну так купи.

Анлетти шагнул внутрь и по-хозяйски расположился за столом. Кериан, помедлив, сел рядом.

Они были здесь лишними, незваными гостями. Его слабое «я» скукожилось бы от чужой ненависти. Его сильное «я» задохнулось бы от злобы, подсмотренной в мыслях. А ему было хорошо...

На самом деле хорошо, потому что связка «вопрос-ответ» сработала.

Хозяин бегал, суетясь вокруг них, кланялся и заламывал руки, клича то жену, то рабов, то всех скопом. Потолок скрипел и прогибался под топаньем невидимой прислуги. Сверху попеременно доносилась то ругань, то шлепки тряпкой, то женские причитания.

За натужным обменом вежливых фраз Анлетти удалось передать связному, что он собирается бежать и ему срочно нужен корабль. Тот пообещал всё подготовить в три дня.

Что ж, Анлетти это вполне устраивало — будет время попрощаться с Керианом.

В принципе, дольше можно было не задерживаться, но он любил одно и то же действие использовать для решения минимум двух, а лучше трёх или пяти задач. Поэтому, когда им подали еду, последовал примеру императора и забыл на время о придворном этикете.

Не как на пиру, не напоказ и не для толпы, а для одного-единственного зрителя.

— Говорят, благородного человека отличают его манеры, — пробормотал Анлетти с непрожёванным куском лепёшки во рту. — Шестнадцать поколений моих предков за голову бы схватились, увидь они меня сейчас...

— Хотите спросить, не выглядите ли сейчас жалким?

— Может быть.

Кериан едва заметно улыбнулся. Бледный, как свет луны, он был скуп на выражение эмоций, но сейчас, под льющимися из окна лучами полуденного солнца, уже не казался ни невзрачным, ни блёклым.

Анлетти поймал себя на том, что любуется им и уже немного скучает. По точно вырубленному в скале, тяжеловесному подбородку и нежнейшим губам, малиновым уже после первого поцелуя; по хмурым бровям, венчающим переносицу, и смущённому румянцу на острых скулах — по этому невозможному сочетанию несочетаемых черт, которое делало Кериана красивым.

Три дня — много это или мало?

Он не знал, но собирался провести их с размахом.

Они распрощались с хозяином, и когда за ними закрылась дверь, Анлетти изменил внешность обоим: Кериана превратил в обожжённого до черноты агрифца, а себя — в пузатого тонфийца с двойной линией подбородка.

Иллюзия была слабенькой — висела рядом полупрозрачным наброском из светящихся линий, не особо отвлекая и не раздражая глаз, — но черни хватило и такой.

Больше от них не шарахались и не пялились как на страшилищ.

В таком виде они до самого вечера гуляли по городу: спустились к набережной, посоревновались в метании плоских камней, оставили по табличке с желаниями у ворот главного храма, прошлись по рынку, где внезапно оказались втянуты в танец ряженых, а когда надоело и это, уже затемно вернулись во дворец.

Каждый раз, когда их взгляды хотя бы мимолётно встречались, Анлетти улыбался. Не стесняясь других, держал Кериана за руку и улыбался ещё шире, а уж когда целовал...

Нет, других таких же безумцев этим вечером в столице было не найти.

Ничто так не освежало чувства, как близость неминуемого расставания. Анлетти не до конца осознавал зачем, но настойчиво и скрупулёзно забивал голову разными мелочами.

К примеру, воспоминанием, как Кериан стоит на берегу моря. Светлые волосы путает ветер, у ног шелестит прибой. Взгляд серых глаз пронзает горизонт, и лицо… такое… по-детски недоверчивое, хмурое.

Или Кериан у главного храма. Палочка над вощёной табличкой висит неподвижно. Будто это не палочка вовсе, а сжатый в пальцах метательный дротик. Губы сжаты в линию, выражение лица немного потерянное, задумчивое. Того и гляди, прикусит нижнюю губу, но так делает не он, а император. Кериан же едва заметно вздыхает и пишет: «Пусть Радэна с детьми будут здоровы и счастливы».

Или ощущение холодных пальцев в сомкнутой ладони, необходимость подстраивать шаг при ходьбе, украденный поцелуй, когда его совсем не ждёшь...

В отличие от других своих ипостасей, Анлетти представлял, что значит оставить семью, которую любишь, по приказу императора. Как это бывает внезапно. Как больно.

Но единожды данная клятва остаётся клятвой — неразрывной цепью из обязательств и грызущего долга.