Страница 24 из 50
Смотрел — и не мог отвести глаз.
Его мальчишка, заковавший себя в лёд, как в круг из щитов, срывал с одинокой, обожжённой души одну за другой маски. Не отдавался, а словно молился новообретённому богу: со всем рвением и страстью, на какие ещё оставался способен. И надеялся, так сильно надеялся, что его молитву услышат…
Что даже Анлетти дрогнул.
Крепко обняв Кериана за поясницу и плечи, он перевернул их и наконец, уже будучи сверху, смог расплатиться сполна: за поддержку — томительной осторожностью проникновений, стоящей ними заботой; скольжением ладони по зажатой между их телами плоти, чередой жёстких и властных касаний — за смелость. И последнее. Ласковым шёпотом в ухо, будто успокаивал норовистого коня — за искренность.
В первый раз их не хватило надолго. Второй раз не заставил себя ждать, став продолжением первого. И только третий дал некое подобие удовлетворения. Но Анлетти был слишком счастлив или безумен — А не одно ли это и то же? — и тела забились в такт горячечному пульсу, толкавшему их в объятья друг другу, снова.
А утром, осознав, что он — это снова он, а не кто-то другой, Анлетти задумался вот о чём. Его ничто не держало в столице. Государственные дела? Работа на благо отечества? Забота о народе? Этому посвятило себя его сильное «я», стремившееся добрыми делами уравновесить, но гораздо чаще — оправдать, собственную жестокость.
Помощь императору? Обучение его магии? Рассказы о покойном Гардаларе? Этой ерундой страдало его слабое «я», сильнее других привязавшееся к императору. Фиалон? Не-е-ет! Для этой ипостаси Фиалона будто никогда и не существовало, зато император был как сын родной — безгранично оберегаемый и любимый.
А он...
Он просто хотел вернуться домой. К семье. Увидеть внуков, наконец. Хоть раз взять их на руки. Обнять жену и сына.
Анлетти взглянул на Кериана — юноша лежал рядом, спящий и умиротворённый, — и сердце тревожно сжалось. Если он сбежит в Гердеин, появится ли кто-то четвёртый? Кто-то, кто захочет вернуться сюда, в этот день, к этому безмятежно спящему юноше и всё переиначить?
Убрав с лица светлую прядь, Анлетти поцеловал Кериана в висок и улыбнулся, когда тот пробормотал во сне: «Ещё чуть-чуть».
— Вставай! Сегодня весь город будет праздновать рождение наследника. Будь я проклят, если пропущу это зрелище!
Анлетти не знал, сохранилась ли сеть гердеинских лазутчиков и его осведомителей в столице. Последний раз он обращался к их помощи ещё до начала войны. Но сейчас, когда весь город гулял на широкую ногу — с песнями, танцами, дармовым угощением, представлениями артистов и трюками дрессированных животных — ничего не стоило вытащить Кериана на прогулку.
К сожалению, их узнавали на улицах и не сказать, чтобы радовались.
Кериан привлекал внимание необычной альсальдской внешностью: бледной кожей, прямыми светлыми волосами, серыми глазами, щеками без намёка на бороду — северяне мужали поздно.
В столице привыкли видеть златокудрых и синеглазых когринцев с загорелой, бронзовой кожей. Или длинноносых, заросших тёмными волосами агрифцев, чьё непередаваемое произношение сложно было с чем-то спутать и всегда удавалось расслышать издалека. Чуть реже — рослых, рыжебородых и голубоглазых гауруссцев, со сплошь покрытыми веснушками лицами, или низких, щуплых сергасцев с глазами-щёлочками и чёрными, словно смола, макушками.
Ну а Анлетти с его репутацией практически все знали в лицо.
Наблюдать, как улица перед тобой пустеет — сворачиваются лавки, закрываются двери и окна, детишек загоняют по домам — было довольно забавно. Даже интригующе. Анлетти каждый раз ставил на то, что какой-нибудь ребёнок не успеет и, забившись в угол или под лавку, обделается от страха.
Кериан молчал, но всё сильнее хмурился. Крылья носа встревоженно трепетали, будто тот к чему-то принюхивался. Словно не человек, а гончая — вытянулась в струну и того гляди рванёт по следу.
— Я выгляжу униженным? — спросил Анлетти с улыбкой.
— Неуверен, что вам плевать.
«Это не моя страна и не мой город. Я здесь чужой. Даже больше — я здесь враг. Волк в овечьей шкуре», — подумал Анлетти, но вслух сказал другое:
— Меня не заботит мнение стада. Их роль — склонять головы перед вожаком. Что они и делают. Не так ли?
— И не тяжело вам быть Его тенью? — спросил Кериан осторожно, не называя императора по имени, но Анлетти понял.
— Без тени никто не полюбит свет.
Вспомнилось вдруг, как он обвёл сениев на военном совете вокруг пальца, ещё когда войско стояло лагерем под Фроанхелем. Только Потитур, самый смышлёный из всех, почувствовал подвох.
Тогда на Анлетти тоже сыграла его тёмная, нечистая репутация.
Севура он отвратил от себя нудным перечислением препятствий и трудностей, сводкой потерь и выказанной «слабиной», за которую сений считал проявления осторожности и здравого смысла.
С Келсином было и проще, и сложнее. Анлетти знал: у него семья осталась в столице, — поэтому и заявил, что с лёгкостью бросит Эвелину одну. Но этим почти себя и выдал. Келсин слишком хорошо его знал, чтобы поверить в такое. Зато фраза «служу императору» сработала как надо.
Сильнее привязанности к семье для Анлетти был лишь долг.
Но что стало неожиданностью, так это выходка Брыгня. Старина, похоже, всерьёз проникся симпатией к императору и, когда все сении преклонили перед ним колено, был единственным, кто проголосовал за мальчишку, а не против Анлетти.