Страница 20 из 35
— Боязно мне…
— Так ведь вас никто не неволит. Вы обдумайте пока… Коржов! — крикнул он кому-то, — помоги барышне с вализой.
И уже вновь обращаясь к ней, сказал:
— Подойдите покамест вон туда… Коржов донесёт ваш чемоданчик.
Не смея перечить, Люба вскоре оказалась в конном экипаже, доставившем её в комендатуру, разместившуюся, по капризу судьбы, в здании бывшего полицейского участка, где раньше служил околотничим её отец. Снаружи висел триколор, занявший место красного стяга, а внутри многое осталось по-прежнему, только вот в глаза бросались ободранные стены и вставленные в окна новые стёкла взамен выбитых. Слегка пахло карболкой и ваксой. Где-то за закрытой дверью стучала печатная машинка, которую, видимо, белые приволокли в город с собою, ведь при большевиках у всех машинок выламывали «лишние» контрреволюционные буквы.
Пристроившись в уголке у кадки с давно завядшим цветком, Люба настороженно наблюдала как снуют туда-сюда офицеры. Унтеры и нижние чины попадались значительно реже. Большинство офицеров были из «цветных» ‒ корниловцы, реже дрозды, марковцы и алексеевцы. Многие носили свои отличительные мундиры – чёрные и белые, но часто мелькали и полевые зелёные, и английские. А у кое-кого, если приглядеться, были заметны чуть более тёмные на общем фоне следы от «разговоров» ‒ красноармейских клапанов на шинелях и на солдатских гимнастических рубахах. И если бы Люба умела различать первопроходников – участников первого кубанского похода, она бы тогда удивилась, что и среди них попадались шинельки со споротыми «разговорами».
По лестнице в вестибюль спустились два прапорщика-корниловца, один держал скомканную кумачовую тряпку, оба отчего-то были веселы.
— Юра! Иди погляди, — позвал один из прапорщиков сидевшего у телефона поручика. — На чердаке вот валялось.
Люба наблюдала как корниловцы развернули длинный кумач и со смехом прочли написанное: «Кутепов – палач трудового народа! Белогвардейщина – гангрена революции! Все на борьбу с Кутеповым и черным бароном Врангелем!»
— Ай да «товарищи», — с весёлой ухмылкой оценил поручик. — Выбросьте эту тряпку на задний двор. И скажите там Охрименке, чтоб сжёг.
Дальше Любе показалось, что про неё забыли. И документы вроде взяли, и несколько вопросов задали, и ждать велели, но вот прошло самое малое полчаса, а она всё сидит себе в уголочке и слушает непонятные ей разговоры. То про каких-то юнкеров-сергиевцев, которых отправляют в тыл на учёбу, а вместо них комплектуют дивизион гаубиц нижними чинами. То про какой-то четвёртый полк, переформировать который решено теперь в Курске и полк этот, вроде бы, понёс большие потери под Ливнами.
И вот, наконец, подошёл совсем молодой, наверное её сверстник, подпоручик с солдатскими красно-чёрными погонами, на которых контрастировал белый просвет и звёздочки, и в фуражке с красной тульей и чёрным околышем, на груди – на георгиевской колодке меч в терновом венце. За плечами выглядывали красный башлык и винтовка. Щёлкнув каблуками и звякнув при этом сабельными ножнами, офицер с полупоклоном спросил:
— Простите, не вы ли Любовь Тихоновна?
Любе, давно привыкшей к хамству и бесцеремонному «Любка» и «Любаша», обращение по батюшке показалось до невозможности странным. И тем не менее, она твёрдым голосов ответила:
— Да, это я.
— Подпоручик Авестьянов. Можно просто Григорий. Имею намерение квартировать у вас комнату, — он засмотрелся в её васильково-синие глаза и добавил с улыбкой: — Ежели, конечно, пустите.
— Пущу… — девушка встала, подавляя смущение. — Что уж тут…
На улице крупными гроздьями падал снег. Они шли к ней домой на Крутой Лог, подпоручик нёс её чемодан, а за плечом у него висели верная винтовка и солдатская сумка. Слушая его рассказы обо всяких забавных случаях, девушка оттаяла, корниловец больше не казался ей таким страшным. Да и лицом он был приятен, лик его хранил тень преждевременно ушедшей юности, глаза его были глазами прожившего жизнь и многое повидавшего человека.
— А сколько вам лет, Гриша? — спросила девушка, когда они подошли к дому.
— Скоро уже двадцать.
— Уже? — она смутилась. Странно, вроде бы и ровесник, но в то же время ровесником он ей не ощущался, словно лежала между ней – девятнадцатилетней барышней и ним – девятнадцатилетним юношей непреодолимая пропасть. Впрочем, рассудила она, он же фронтовик, что тут странного?
— А почему «уже»? — не поняла Люба.
Он пожал плечами.
— Потому что на «ещё» я загадывать не берусь.
…Она ела быстро и жадно, а он делал вид, что не замечает её смущения. Буханка ржаного хлеба, несколько луковиц и полуфунтовый шмат сала – всё что оказалось в его сумке он выставил на кухонный стол, когда понял, что хозяйка квартиры не ела, быть может, дня два.
Поев, Люба почувствовала испарину на спине и щеках ‒ так всегда с ней бывало при нерегулярном питании. Вдобавок она осоловела.
— А чайку у вас, Любочка, видимо, нет? — не питая надежды спросил офицер.
Она развела руками. Какой там чай! Даже посуды лишней и то нет! Всё на еду выменяла. Растирая глаза и чувствуя при этом неловкость, девушка рассматривала его нарукавные нашивки – триколор-наугольник и череп с костями.
— Гриша, а вам не холодно в вашей фуражечке?