Страница 21 из 35
— А коли уши отпадать станут? Вот как вдарит мороз как в том годе!
— Тогда, конечно, найду себе папаху… у «товарищей» их ещё много…
— Сегодня на заставе, — вдруг резко перевела она разговор, — я видала вашего корниловца в тельняшке под шинелью.
Подпоручик вопросительно приподнял бровь, но через мгновение дёрнул плечом и ответил:
— Он из морского батальона черноморцев. Они почти все тут под Курском костями легли… Кто остался – к нам в дивизию влились… Что-то ещё спросить желаете?
— Нет-нет! — Люба замотала головой и тут же приняв решение разместить, наконец, постояльца, сказала:
— Вот что, Григорий, — она встала и поманила рукой, успевшего уже вскочить офицера, — идёмте, я вам вашу комнату покажу. Здесь у меня до ваших семья жила. Недолго – всего месяц. А как Врангель к Курску подошёл, они съехали…
— Краснюки?
— Я не знаю, честно. Платить они не платили, но хоть жить веселей стало после смерти матушки.
— А отчего не платили?
— Их на уплотнение мне поселили.
— У вас ещё есть родные?
— Есть… Наверное, есть. Я старших сестёр с семнадцатого не видела, как замуж оне вышли и уехали, так и не видала…
Квартира была чистой, с паровым отоплением, сейчас, правда, оно года два как не работало. Все комнаты согревались кустарной чугунной печкой, прозванной в народе «буржуйкой». У печки имелся тощий запасец дровишек – несколько сухих уже порубленных поленьев и спинка стула.
— Вы уж простите, Гришенька, но постельного белья у меня для вас нет. Пришлось всё приданное менять на прокорм.
— Это ничего. Я уж как-нибудь по-солдатски сподоблюсь. Кулак под голову да шинелькой укроюсь…
— Ну и слава Богу, а я уж боялась…
Он улыбнулся и затворил за хозяйкой дверь. Люба пошла почивать, наелась вдосталь впервые за долгое время и ослабленный организм совершенно разморило. Подпоручику понравилась её квартира. Хоть и пустая почти, но чистая. Без клопов и, главное, без вшей, которых он с трудом вывел в городской бане, прокипятив бельё и обмундирование. Что хозяйка настоящая чистюля видно было сразу, даже собравшись уезжать, успела полы помыть и окна.
Вечером, когда Люба проснулась и зашла на кухню, она аж присела от неожиданности. Подпоручик откуда-то успел притащить самовар, чайный сервиз, чугунок и продукты: куль муки, мёрзлый картофель, пару голов хлеба, двухфунтовую банку сахару, фунтовую пачку чаю и несколько морковин. Даже медная толокуша была, правда, с рассохшейся деревянной ручкой и зеленоватыми пятнами патины. Но ничего! Почистить медь – и можно смело взбивать картошку. Любе казалось, что она сто лет, наверное, не ела толчёнку. Как потом обнаружилось, дров он тоже принёс, несколько связанных пучков толстых сухих веток и вязанку колотых чурок. Где всё это богатство он достал, девушка расспрашивать постеснялась. Но если бы спросила, то, пожалуй, не удивилась бы ответу, что всё это было выдано в комендатуре, куда поступала часть добра после реквизиций – на нужды расквартированных в городе офицеров.
А после ужина, когда запаривался чай, постоялец спросил:
— Любочка, а зачем вы в Харьков хотели ехать?
— Слышала на рынке, что там швеи нужны…
— Так вы шить умеете? — оживился подпоручик.
— Умею, — не поняла она его любопытства.
— Тогда как же вы про Харьков знаете, а про здешнее швейное общество не слышали?
— Какое такое общество?
— Эх, вы даёте, в самом-то деле… Позавчера открыли у вас тут в Курске. Где точно не знаю, но узнать могу. Так почему бы вам?.. — он многозначительно вздёрнул подбородок, отчего его усики смешно встопорщились. — Жалование там, как я слышал, недурное: мука и керосин. Сейчас армия остро нуждается в обмундировании. В нашем русском. Это ведь не дело, что приходится с пленных или убитых новенькие штаны или кители снимать. А в английском у нас ходят от безвыходности…
— Погодите, Гриша, — Люба перевела дух, — я же там была в этом вашем «обществе». Это которое на Прилужной? Но туда принимают портних… или офицерских жён, что вслед за вами домой возвращаются…
— Да? — удивился подпоручик. — Об этом мне не говорили. Вы самоучка?
Она грустно улыбнулась.
— Меня матушка научила… Кроить умею, шить на «Зингере», у нас она была, её папенька в восьмом годе купил… Но мне отказали.
— Плохо… Хотя… — его лицо сейчас стало таким, будто он внезапно попал из знойной пустыни под струю ледяной воды. И загадочно глядя на неё, офицер улыбнулся, в глазах его затрепетал весёлый огонёк. — Хотя, погодите паниковать! Я на вас женюсь и вы совершенно законно сможете требовать там службу.
— Как так «женюсь»? — у Любы аж глаза округлились от его слов.
— Да вот так ‒ запросто!
— Но… Но я же вас не знаю совсем. Это же не игра…
— Правильно, Любочка, это не игра. Это жизнь. Вы мне нравитесь и скажу более того: вы красивая барышня. Так что ж ещё надобно?
Любу взяла оторопь от такого напора, она вздохнула и робко спросила:
— А как же… как же моё согласие?
— Так соглашайтесь же! — он пожал плечами, мол, пустяки какие и, продолжая идти напролом, добавил: — Я понимаю, что совершенно незнаком вам… И упаси Боже, вам подумать, что я вас домогаюсь. Даю слово, я вас не трону и пальцем, не из того я теста замешан… Если только сами не пожелаете.