Страница 19 из 35
— Ездют всюду, — пробурчали у неё за спиной, когда алексеевец ускакал вперёд.
— У нас на Ямской третьего дня обыски были, — донёсся другой голос, сиплый от застуды. — Троих в контрразведку увели.
— Третьего дня? Знамо дело, кокнули их уже.
— А они что, большевиками были? — вмешался третий голос, женский и усталый.
— Да хрен их разберёшь, Анна Петровна, — ответил тот же сиплый. — Пашка-то, Савелия сынок, точно большевичок, а те двое у нас с недавно поселились, с декабря.
— Вот я и говорю, — вступил первый голос, — что те, что эти – один чёрт лысый! Была Совдепия, стала Кутепия…
— Ты это брось, — охолодил его сиплый, — так и несдобровать можно. За городом хоть и перестали вешать, но читал, что в газетках пишут? Нет? Расстрельные списки, кого и за что в расход.
— Прям как комиссары…
— То-то!
— Вешать не перестали, — возразил женский голос. — С чего ты взял? За грабежи до сих пор вешают, мне соседка говорила. Она сама видела в Гремячке повешенных с табличками «За грабежъ».
— Слыхали? — вклинился в их разговор чей-то четвёртый голос. — Господа-охвицеры ювелирный магазин разграбили, а сами за грабежи вешают. Вот они вам законность и порядок!
— Это ты хватил, почтенный, — ответил сиплый. — Всех ювелиров ещё осенью обчистили – на нужды армии. Их тогда ещё вне закона объявили…
Слушавшей разговор Любе показалось, что говоривший смеётся, но за спиной не доносилось ни звука хоть как-то похожего на смех.
— Все камушки и золотишко в военную казну пошли, — продолжал рассказывать сиплый. — Старого Вениамина Львовича корниловцы со всею семьёй кончили. А у него дома, говорят, барахлишка золотого, обручательных колечек да лампадок и фамильных камелий до одури много сыскали…
— Ишь ты! А с виду такой милый человек был, — подивился первый голос.
— Так это сынки евоные, чекисты, всё к папашке свозили, — поддержал сиплого женский голос.
— А ты откудава знаешь?
— Знаю, милай, знаю… Племяш мой понятым ходил…
— Чего тут не знать? — удивился сиплый. — У Вени Львовича, считай, полгорода золотишко и барахло на еду меняло.
— Да откуда ж у него жратвы столько?
— Исак евоный в ЧК служил, а Яшка-балбес, что с моим Кузьмой учился, в продотряде. Мудрено ли?
— А аптекаря на Усадебной за что повесили? — спросила женщина.
— Не знаю… Быть может за то, что он из выкрестов… Теперя вон посадили в аптеку какого-то студента, она нынче по военному ведомству числится…
Дальнейшего разговора Люба не слышала, она задремала.
— Простите, барышня, — растормошили её за плечо, — очередь движется. Да и спать на морозе…
— Спасибо… — она встретила участливый взгляд мужчины в потёртом тулупе и улыбнулась.
Люба подняла чемодан, показавшийся ей сейчас ещё больше потяжелевшим, и сделала несколько шагов. А потёртый тулуп уже вернулся в свою очередь – ту, что двигалась левее.
До заставы оставалось немного. Потерпеть мороз с четверть часа, а затем в тёплый вокзал – ждать поезд. Навстречу очереди, обтекая выезжающих, вдоль заборов гурьбой повалили недавние пассажиры прибывшего состава. Уже прошедшие проверку и оттого устало-радостно возбуждённые. Последними от вокзала шли четверо: простоволосый, явно потерявший шапку, грузный господин с одутловатым лицом да разбитым в кровь носом; и трое конвоиров – вольноопределяющийся и два солдата с простыми полевыми погонами рядовых.
— В контрразведку повели… — послышалось из очереди.
— Снова вешать…
— Цэ ж шпикулянт… Гля, яка шуба на ём! И цацки як на показ выставыв… Сука…
— Кутепов уже за спекулянтов принялся?
— Натурально, как в Новороссийске их развешивал…
Когда подошла Любина очередь, она сунула в руки унтер-офицера документы. Стоявший рядом солдат с почему-то не чёрно-красными как у всех погонами, а с простыми зелёными с буквами «К» по центру, подхватил её чемодан и поставил на телегу, жестом пригласив раскрыть.
— Куда следуете? — учтиво поинтересовался унтер-офицер, придирчиво рассматривая документы.
— В Харьков… Службу искать…
— И кем же?
— Могу прачкой, могу швеёй.
— А жильё у вас, простите, в городе имеется?
— Здесь в Курске?
— Да.
— Квартира осталась от папеньки. Три комнаты…
— Эх… что ж вы в Харьков-то? Нешто здесь нельзя никак?
— А как? Прачечную, где я служила, снарядами разбило. Есть нечего. Менять уже тоже почти нечего…
— Погодите, барышня, — унтер повернулся и махнул кому-то рукой и на миг распахнулся отворот его шинели, показав тельняшку под расстёгнутым воротом солдатского кителя.
Люба ойкнула и зажала ладонью рот. Но унтер, кажется, этого не заметил. Девушка оторопела, не понимая, как среди корниловцев мог оказаться матрос, с которыми белые вели взаимно ожесточённое истребление. Да и сама она была свидетелем матросского разгула – команды бронепоезда, неделю стоявшего в Курске. Расстрельные рвы до сих пор раскапывают после них. Ей сильно повезло, что всех соседей, кто знали о её папеньке-околотничем, до этого чрезвычайка на бойню забрала. Новые жильцы были все пришлые и не совали нос в её происхождение. Тут ведь то, что отец из крестьян и отставной солдат четвёртого срока для Чека значения не имело, в полиции служил – значит враг. А ей светило попасть в заложники, из-за чего Люба не раз подумывала о самоубийстве. Заложники никогда не возвращались, да и схватить могли прямо на улице, причём не важно какого пола, происхождения и возраста. Когда русская армия первый раз Курск взяла, во дворе одного только особняка где размещалась чрезвычайка, выкопали свыше тысячи трупов. Толпы родственников хлынули искать родных и многим становилось дурно до беспамятства, при виде изуверски истерзанных тел и пыточных застенков. Потом ОСВАГ в газетах писал, что в окружных деревнях замучены старосты и все те, кто посмел возмущаться их казнями, а изувеченные трупы долго не разрешали убирать с улиц для устрашения. В Курске чекистские бойни ещё не сильно свирепствовали, беженцы из Харькова и Киева, кому не удалось вовремя уйти на Юг России, рассказывали просто невозможно жуткие вещи про красный террор…