Время Обречённых

— И вы же не купились на блеск заморского искусства?

— Понимаю… Хроника, да ещё с закадровым голосом Делягина… Разруха, тиф, голод… И сытая Антанта, казино, сэры в цилиндрах, мусье… Теперь понимаю для чего…

— Вот! — кивнул Денисов, затягиваясь. — Вкусили отравы и тут же противоядием заели.

— И ещё, господа, — сказал Тынчеров, — теперь мне понятны смешки старичков казаков.

— Старичков? — спросил Денисов.

— Э-э… И правда, это я не то что-то сказал. Вы ведь совсем ещё не старые.

— Хм! И на том спасибо, — улыбнулся Денисов, подумав про молодёжь мирного времени, сорок лет, видишь ли, для них уже старик.

Появился официант, забрал пустые тарелки и записал заказ на чай, кофе и сок. А разговор между тем потихоньку перешёл в русло политики. Ругали янки, ругали бриттов с французами, ругали вечно собачащихся между собой балканских славян и особенно ругали евреев-эмигрантов. Генерал даже вспомнил, как в 1919-м отступал из Харькова и евреи стреляли в спину и лили кипяток из окон и крыш. А потом при повторном взятии Харькова упомянул про упорные бои с еврейской милицией.

— Я только одного не пойму, господа, — Тынчеров протёр рот салфеткой и отпил соку из фужера, — сколько можно терпеть потакание англичанами и французами русскому еврейству?

— Эка вы завернули! — Денисов хохотнул. — «Русское еврейство», говорите? Еврейство не бывает ни русское, ни испанское. Еврейство всегда еврейское.

— Да, пожалуй, — согласился Тынчеров. — И в самом деле!

— Друзья, — Авестьянову стало весело, — тут как посмотреть. Вот возьмите английскую палату лордов и возьмите наших «белых» евреев, которые до бегства из России в обеих столицах жили. Право же, и не только в столицах! Спрашивается, в чём разница?

— И возьмём лягушатников, — ощерился Денисов, — которых в основной массе от наших местечковых не отличить… И от горцев Кавказа.

— Слава Богу, они нас избавили от себя! — сказал Тынчеров. — Местечковые… Пускай теперь в Европе революционируют. Но Кавказ! Господа, это слишком! И сравнивать с цивилизованными европейцами…

— Сергей Степаныч, друг мой любезный! — развеселился Денисов. — В этом вопросе вам лучше не спорить даже. У вас аргументов не хватит. Это первое. А второе, цивилизованные европейцы цивилизованы только у себя в стране. Стоит им военным сапогом границу перейти, и куда вся цивилизация девается?

Тынчеров перевёл взгляд на Авестьянова. Генерал отрешённо жевал бутерброд, демонстративно не замечая недоумения инженера. Тогда Тынчеров глянул на штабс-ротмистра, ища поддержки у него. Однако Елисей был солидарен с генералом в поведении, а что до слов Денисова, то ему было плевать и на бывших одесситов, бердичан, любавчан и прочих бывших, а также было плевать на всех европейцев вместе взятых.

— Но как же… позвольте, господа! — не сдавался Тынчеров.

— Эх, Сергей Степаныч, голубчик, — деланно сокрушился Авестьянов, расправившись с бутербродом, — вам чертовски жаль хрустального образа рыцарства? Увы! Жизнь такова, какова она есть. Вот рассудите сами. В чём секрет… Почему Горький-Пешков так плодотворно пишет свои пасквили? Пишет и имеет приличные гонорары, волочась за бабами на острове Капри. Острове, где любят отдыхать миллионщики. И отчего в Ливерпуле наличествует киностудия Эйзенштейна?

— И прошу заметить, — добавил Денисов, — Пешков – он для нас Пешков или же Максим Горький. Для них он Иегудил Хламида.

— Что же получается? — спустя четверть минуты спросил Тынчеров. — Пресловутый иудейский вопрос?

— Ну зачем же так… радикально? — сказал Твердов. — У Чуковского прекрасные детские стихи.

— И Дедушкин хорошо их писал, — добавил Авестьянов.

— Это кто? — спросил Денисов.

— Дмитрий Дедушкин, издавался в сборниках молодых авторов. Подполковник… У нас в полку командовал четвёртым батальоном. Человек высочайшей храбрости. Погиб под Кайтуном в тридцатом.

— А я одно время был поклонником симфоний Шостоковича, — признался Денисов. — Пока не понял суть его формализма. Недаром его задвинули. Этому «гению» удалось стереть грань между какофонией и классикой.

Генерал разлил по рюмкам коньяк и сказал:

— Лично я очень люблю поэзию отставного штабс-капитана Гумилёва. В Харбине недавно его новый томик приобрёл.

----------

(1) во время военной реформы 1924 г. обер-офицеры стали назваться младшими офицерами, а унтер-офицеры – подъофицерами. Однако термин «подъофицер» не прижился. Унтер-офицеры так и остались.

(2) в 1924 г. воинские чины были выделены в отдельный табель о рангах, в связи с чем прежняя привязка звёздочек на погонах утратила значение. Поэтому генерал-майор на погонах стал обозначаться одной звёздочкой вместо двух прежних.

(3) штоф – 1,23 литра. Единица объёма жидкости, распространённая до введения метрической системы в 1922 г.

(4) станица Софиевская – [г. Талгар Алма-Атинской обл.]

(5) г. Верный – [г. Алматы.]

(6) манза – так в Юго-Восточной Азии и на Дальнем востоке называют помесь китайцев с некитайцами.

----------