Страница 13 из 35
Только смертельный выстрел
Или в упор картечь
Право давали быстро
Без приказания лечь.
Перешагнув живые
Шли... соблюдать черед...
Только в одной России
Мог быть такой поход.
Н.В. Кудашев
ВСЮР(1). 13 января 1920 г.
Подпоручик Григорий Александрович Авестьянов, неполных двадцати лет отроду, сидел на дровнях(2), жадно хлебая кипяток из кружки. Дровни были крепкими, ладно сделанными, за них крестьянам было плачено захваченными в красном эшелоне мукой и керосином. В отличие от Екатиринославской губернии и Таврии, здесь, на севере Харьковщины, деникинским деньгам мужики доверяли мало, предпочитая натуральную мену. Бездымный костёр развели подальше в лесу, солдаты набросали в котёл снега. Теперь все отогревались кипятком. Рядом с подпоручиком хлебал свою порцию фельдфебель Рымчук, кряхтел от удовольствия да что-то ворчал себе под нос. Имеется у него такая привычка, задумается, бывало, и кроет кого-то по матери. Рымчук из киевских крестьян, лет ему далеко за сорок, по хватке и по нутру – настоящий унтер из старой армии, хоть и не был при царе даже ефрейтором.
«Чайку бы…», подумалось подпоручику. Чаю хотелось до неприличия, да взять его негде.
Пристрастие к чаю Авестьянов имел давнишнее, ещё с полуголодной юности будучи учащимся Нижегородского реального училища 2-го разряда, куда поступил аккурат в месяц начала Великой Войны. Ровесник века, он был поздним сыном и младшим ребёнком в семье отставного унтер-офицера, вернувшегося на Нижегородщину в родное село Великие Печорки после тридцатилетней службы. Детство Григория ничем не отличалось от судьбы миллионов его сверстников, окончил земскую школу, получив высокие отметки в аттестат, и подался в столицу губернии, где и проучился до июня 1917-го. Год выдался сложный для жизни. Да что там жизни, для выживания страны! Шла война, по империи прокатилась череда бурных перемен, которые молодой Гриша, воспитанный отцом в традициях почитания и любви к Отчизне, так и не смог принять сердцем.
В августе 1917-го Авестьянов успешно сдал экзамены и с начала сентября был зачислен в юнкеры 1-го Киевского военного училища, как оно стало назваться после распоряжения Временного правительства. Однако преподаватели и юнкеры упорно продолжали называть его по старому: Киевским пехотным великого князя Константина Константиновича военным училищем, как оно именовалось с октября 1915-го после смерти великого князя. Особой любви к великому князю и монархических настроений после отречения государя в училище не было, просто юнкеры и офицеры-преподаватели называли так свою альма-матер в пику непопулярному петроградскому правительству, а себя зачастую называли константиновцами. Временное правительство, это масонское сборище демагогов, начавших разрушение России, к лету растеряло поддержку во многих слоях общества. И уже позже, когда по всей империи будет пожинать неисчислимые жертвы кровавый Молох, адмирал Колчак скажет: «Эсеровщина ‒ тот разлагающий фактор государственности, который в лице Керенского и Ко естественно довёл страну до большевизма». И впоследствии в восточной России вокруг адмирала Колчака начнут цементироваться самые разномастные из патриотических сил, включая и эсеров, ставших в ходе Гражданской одним из столпов Белого Дела. Но ещё долго с именем эсеров будут связывать и Керенского, бывшего при царе официальным масоном и примкнувшего к социалистам-революционерам в чёрные дни февральского переворота.
Проучиться свои четыре месяца и получить погоны прапорщика Авестьянову так и не довелось. Грянул страшный Октябрь. В Киеве начались бесчинства вооружённых толп разнузданных солдат запасных полков, последовали грабежи, убийства и беззаконие. Убивали просто за принадлежность к интеллектуальному труду – инженеров, врачей, правоведов, учителей гимназий и университетских преподавателей. Особенно часто нападали на офицеров-киевлян – тех же русских инженеров и врачей, одевших погоны в шестнадцатом-семнадцатом годах. Грабили и убивали не только не желавшие отправляться на фронт солдаты, город наводнили вышедшие из подполья большевики и банды выпущенных из тюрем уголовников. Свой первый бой Авестьянов помнил отчётливо, память не смотря на череду бурных событий, сохранила все перипетии обороны училища. Потом были бои с красными на улицах Киева, в которых юнкеры понесли большие потери. Три дня совместными усилиями студенческих дружин, юнкеров-константиновцев, юнкеров Киевского Алексеевского инженерного военного училища, солдат-фронтовиков и киевлян из 1-й школы прапорщиков, и просто всех горожан, кто сохранил в сердце верность России, сражались в уличных боях с превосходящими силами красных. 29 октября для Авестьянова выдалось самым напряжённым, бесконечные атаки красногвардейцев, рвавшихся к оружейным складам на Печерске, потом отчаянная захлебнувшаяся контратака юнкеров на красные позиции и на завод «Арсенал». На следующий день из Дарницы начала бить красная артиллерия. Артиллерийский огонь был сродни смертоносному урагану, улицы густо устлали тела юнкеров и студентов. Особенно сильно красные обстреливали Константиновское училище и здание гимназии, где располагался лазарет.
После разгрома в Киеве Авестьянов в числе разрозненных отрядов юнкеров ушёл на Дон к Главковерху Корнилову. По пути на Дон не раз приходилось смотреть смерти в лицо, Григорий как и все в его отряде намертво пришил погоны к шинели, в знак вызова охватившему всё вокруг хаосу. Донцы встретили юнкеров не ласково, в лучшем случае равнодушно. Молодёжь в станицах посматривала с враждебностью, иногородние по большей части относились с откровенной ненавистью. Только в ставке корниловских партизан юнкеры почувствовали себя среди своих.