Страница 15 из 48
– На всё воля божья, – сказал он вслух и отказался от телефонного звонка, решив переждать какое-то время. После ухода супруги в мир иной о. Александр свободное время проводил в беседах с собственным сердцем. На исходе были семидесятые годы ХХ-го столетия, его церквушка оставалась действующей на всю территорию вокруг полустанка: и в этом он увидел, дарованный свыше Промысел Божий. В ту пору ходило не столь много народу предаваться благочестивой службе, и потому настоятель дорожил каждым и каждого знал в лицо, по имени, а тут... Шёл понедельник, погода ни весна, ни начало лета, хотя уже повсюду зацветали маки и радовали атмосферу своим благоуханием, особенно на рассвете, когда приоткрывали чаши.
Покормив в сарае живность, он сменил воду в вазочке, где ещё благоухала, слегка подсохнув по краям, белая лилия у Образов в красном углу горницы. Он улыбнулся, распахнул окно, выходящее на репей, который тоже приготовился к цветению на самой макушке. Неожиданно вместе с многоголосьем утреннего воздуха в комнату, ему почудилось, что вошла супруга и властно спросила: «всё мечтаешь? – он вздрогнул, – а птица, смотри, голодная!»
Батюшка перекрестился, захлопнул окно, вставил в кассетник новую запись песнопений со всенощного бдения на Казанскую, включил на всю громкость и облегченно вздохнул. Он заварил свежий чай на травах; устроившись с большой кружкой в плетёном кресле, пил мятный чай с бубликом и листал чужой дневник, ему нетерпелось продолжить чтение исповеди далее.
t… К маю у меня наступает критическая точка – я изнашиваюсь и выдыхаюсь – впору хоть становиться на текущий ремонт. Смотрели, наверное, кинофильм «Прекрасная американка» – там есть момент, когда механик включает свой станок, а он не заводится. Механик разбегается, даёт станку пинка, и он, встряхнувшись, получает контакт и включается, – тоже рекомендуется и моей персоне.
В конторе все события перегорели – тоска зелёная. У Сени «сломался передок», и он целый день лежит под машиной на спине, гремит ключами. В колхоз не уедешь – слушай, стало быть, баллады полустанка. Синякин с утра завёл цыганский романс «Я ехала домой».– Двурогая луна светила в окна тусклого вагона... Казалось мне, что все с таким участьем, с такою ласкою смотрели на меня... Я ехала домой. Я думала о вас».
Он пел только те строчки, которые помнил. Шеф укатил за своим милым семейством: он перебирался, наконец, в новый финский домик. Магеллан ещё не появлялся. Приходилось мне и Стелуцэ оценивать талант Синякина.
Пришла Галина в совершенном отчаянии. Она вытянула папиросу из пачки «Север, закурила.
– Мастер удрал. Я говорю ему: дайте ваших лучших людей. А он отмахнулся: не до вас сейчас, барышня. И удрал, – и задымила в потолок. Выкурив папиросу, выпорхнула.
Синякин опять запел «Я ехала домой».
– У меня дыра. Сходи ты на стройку, – сказал он мне, когда спел все знакомые строчки романса. – Поймай бригадира, нормировщика.
– Сашка, у меня босоножки разваливаются, а туда три мили.
– Что? Это ж твоя стихия!
Он посмотрел на часы: – полчаса туда, полчаса обратно, полчаса пельменная, полчаса на воображение... десять минут на мелкие расходы. В полпятого я несу полосы в полиграфкомбинат. Усекла?
Ветер по-летнему сухой и жаркий. Погода такая капризная – не знаешь, как одеваться. Утром холодно, днем солнце обожгёт, а потом вдруг небо затянется тучкой и хлынет дождь – волнуется атмосфера. За километр слышно стучит трос башенного крана. Я чувствую: у крановщика, наверное, крепко подхвачены тормоза – трос рвет, и груз тяжело покачивается в воздухе.
– «Майна» – бьёт в ладоши строповщик. – «Майна» ещё.
Груз садится на землю так резко, что крючки сами слетают.
– «Вира».
Я пролезаю через оконный проём, поднимаюсь по лестничному маршу. Алебастр, сухой раствор и лестничный шлак звенит и рассыпается под ногами. На третий этаж ещё не опущен марш, я гуляю по бетону, соображая, как строители поднимаются наверх. Из санузла выходит мужчина в порыжевшем длинном плаще с откинутым назад капюшоном. Он бросает удивленный взгляд.
– Барышня, что вы тут делаете?
Я поняла, что это и есть «жёсткий мужчина» и решила сразу брать быка за рога.
– Вы мне нужны. Спустимся в контору.
Он оглядел меня, усмехнулся, но, не сказав ничего, устремился вниз по лестничному маршу. Перемахнул через проём, сел на плиту, закинув ногу на ногу. Я опустилась рядом с ним, – странно, будто толкнули в сердце. Мы говорили пять минут – я выяснила обстановку на стройке, поблагодарила, попрощалась, ушла. В полпятого Синякин понёс информацию о трудовых буднях строителей в полиграфкомбинат, я, представьте, запела цыганский романс: «Я ехала домой». Стелла Фёдоровна запечатывала пригласительные билеты селькорам на день печати, искоса поглядывала в мою сторону.