Страница 120 из 142
- Его сталь закалена настолько, что не может сломаться – заслуга чародея, который омыл этот меч своей кровью при создании и первым решил испробовать на себе остроту его лезвия. При ковке, он сложил в него свою жизненную силу – малую часть, но сталь впитала ее. В книгах это должно упоминаться, но я не помню, кто был этот маг. Последняя Честь передавалась из поколения в поколение, от отца к сыну, к первенцу. Это то немногое, - как бы невзначай заметил маг, - что Раэнэл унес с собой из замка, унес из своей прошлой жизни, когда решил сбежать. Держи, - Эрэ-Аэрата, протянул ему руки, на которых покоился клинок. – По праву короля Запада и сына последнего его владельца. Этот меч принадлежит тебе.
Таэнор взял его обеими руками – чуть подрагивающими от волнения; взял бережно, будто ему передавали его новорожденное дитя, только научившееся самостоятельно дышать. Крылатый провел ладонью по лезвию, понимая, что меч обоюдоострый, взвесил его на обеих руках, а затем позволил пальцам обхватить рукоять, и несколько раз провернуть оружие в руке, давая ей привыкнуть. Это вызвало еще один восхищенный выдох – Последняя Честь была на удивление легкой и идеально ложилась в ладонь юноши, будто его ковали прямо под нее.
- Как он у тебя оказался? – спросил Таэнор, опуская руку с оружием, и невольно ощутил, что сжимает ткань, в которую оно было завернуто. От боли. От горьких воспоминаний о его роде, историю которого он никогда не знал. Однако Ллиарэс без сомнения принесет ему ту книгу о королях четырех сторон. Чародей лишь облизал губы, не заметив этого жеста, – он глядел в лицо юноше.
- После гибели Раэнэла, меч остался валяться на побоище. Ни Кайо, ни уцелевший воин его не взяли. Может, пренебрегли, может быть, забыли. Позже его нашли Обездоленные. Но такие вещи, с такой богатой историей и красотой, никогда не задерживаются надолго у тех, кто не владеет ими по праву. Он переходил из рук в руки, в ходе воровства или убийства, или исполнял роль обмена на что-либо, я не знаю. А затем, те, кто носили его, нашли, в конце концов, еще и это, - Чародей небрежно бросил Таэнору ножны и тот поймал их, не внимательно осматривая. Грубая отделка неприятно царапала ладонь, на хорошей коже осталась серебряная цепочка, ради украшения, несколько серебряных блях, украшавших их, кто-то сорвал, но несколько еще остались. Таэнор вложил Последнюю Честь в ножны и ни сколько не удивился – подошли идеально друг другу.
- Я не знаю, сколько кочевал этот меч из рук в руки. Я наткнулся на него в трактире, на поясе у одного пьяного человека.
Грубый похабный смех и кислый вкус – это все, что чем теперь был наполнен любой трактир. Впрочем, за все те годы трактиры и их обитатели нисколько не изменились. Этот был единственный приют настоящего тепла, а не созданного магически, на пути у Верховного чародея, к тому же он хорошо знал домик, который располагался совсем рядом. Он зашел – никем не замеченный, никому не нужный, все люди – пьяные или около того, ведь трезвых здесь практически не бывало никогда, а если и заходили, то не задерживались надолго.
Маг подобрал полу черного платья, в которое был одет, чтобы не вымазаться в налипшем пятне грязи, смутно напоминающем чью-то рвоту. Опираясь руками о барную стойку, чародей небрежно откинул с головы капюшон, и полная женщина лет тридцати, а то и больше, повернулась к нему, держа в руках пустую, но чистую глиняную тарелку с несколькими крохотными трещинами.
- Чего изв…. Ох, Эрэ? Ты ли это?!
Маг усмехнулся – ласково, но с лукавинкой, как это часто с ним бывало, и сверкнул молочными глазами. Сегодня он предпочел сделать их светлыми.
- Ну, раз узнала, значит, это точно я.
- Ты давно не захаживал, я рада тебя видеть. А еще ты нисколько не изменился с нашей последней встречи. Поэтому я так резво вспомнила тебя, - ласково проговорила женщина, и чародей снова невольно улыбнулся.
Когда-то давно мать Мэркис сильно заболела лихорадкой. Когда остальные лекари оказались бессильны, в дело вступили чародеи, но когда у двоих молодых учеников ничего не получилось, и они, стыдливо извиняясь, поспешили уйти, проклиная самих себя за неопытность и малодушие, в дом вошел сам Темный предсказатель. Спустя три дня мать Мэркис – тогда еще маленькой десятилетней девочки, поднялась абсолютно здоровая и пышущая жизнью. Исчезла боль, а на бледных впалых щеках впервые за несколько месяцев появились нежные румяна. Тогда они пообещали, что отныне каждый чародей, будет принят в их доме, даже если он болен или беден. И вот, спустя двадцать лет, а может быть, и больше, чародей снова столкнулся с Мэркис, но теперь она была далеко не девочкой.
Он вылечил ее мать, даруя ей еще какие-то годы жизни, но вскоре она слегла снова, но уже от старости – время, а с ним и Лариат, всегда брали свое. Она уснула, а наутро – не открыла глаз.
- Дай чего-нибудь выпить, - проговорил маг уставшим голосом, севшим после долгой дороги, и звонко ударив ладонью, положил на дощатую стойку две золотых монеты. – Чего-нибудь покрепче, и желательно, чтобы хорошо уснуть.
Мэркис коротко качнула головой.
- Я не приму платы, ты знаешь. То, что ты сделал….
Грубый раскатистый голос прервал ее – пьяный мужчина ударил рукой по столу, и чародей, привлеченный шумом, просто по инерции повернул голову на источник звука. Мужчина сидел в окружении других таких же, не менее пьяных людей, и что-то с усердием им доказывал так, что побагровело лицо – лицо откровенного пьянчуги. Но пьянчуги при больших деньгах, так что, наверное, ему было это позволено. Чародей ощутил теплое и приятное дыхание Мэркис у виска, но не отпрянул.