Страница 74 из 82
Он приходил и еще - то изредка, то чаще, но почему ноги несли его к нам, я не понимал. Он глядел - и не видел, слушал - и не слышал. Приходил, перекидывался словом с Галей и возвращался домой, иной раз даже не повидав Славу.
Я смотрел на них обоих и думал: от их кровной связи ничего не осталось. Их роднила только женщина, которой больше нет. Я знал ее мало - и то, что знал, не внушало мне доброго чувства. И наверно, я был неправ. Видно, в жизни часто проходишь мимо людей, не разглядев их по-настоящему.
Вот для Ивана Никитича она была всем. Она придавала его жизни тепло и полноту. Не стало ее, и все для него потускнело, как будто исчез источник света. Человеку надо было заново привыкать к жизни, искать оставшийся в ней смысл, и он еще не понимал, как это сделает.
Однажды, глядя ему вслед, Лида сказала тихо:
- Жалко его...
Да, когда умирает человек, жалеешь о нем. Но еще больнее за тех, кто остался. Им труднее.
А ряд0м с сочувствием росло во мне другое: он не вправе просто доживать свой век, он обязан жить! Ведь он не один! Впервые я пожалел Сизова: его много баловали, ему много дарили, а кто любил его? Для бабушки он был целым миром, а умерла она - и кому он нужен? Лидии Павловне? Кажется, не очень она, видно, не простила ему горя и болезни сестры. Деду? И того меньше. Только мне. Нам.
Если бы сейчас Иван Никитич захотел взять Славу, я бы постарался не отдать его. Постарался бы отговорить. Прежде у мальчишки была семья плохая, неудачная, но семья. Сейчас ее не стало. Может, это на время, не навсегда? Может быть. Но сейчас оно так.
На совете нашего дома я сказал всего несколько слов. Пришло время выполнить наше давнишнее решение - Иван Никитич вернулся. Но я снова прошу совет отменить это решение.
Я не стал объяснять почему, и никто не задал вопроса. Ребята молча согласились. Я знал, они все поняли. И еще: с того дня, как Сизов попросил Любопытнова выбить ему зуб, они подобрели к нему. Круг отчуждения чуть разомкнулся, и если Владислав способен был хоть что-нибудь чувствовать, ему, верно, стало легче дышать.
- Семен Афанасьевич, - сказал мне к вечеру Митя, - тут без вас Сизов приходил. Он никак не соберется с духом вам сказать, меня просил.
- Что такое?
- Он говорит, что Кляп Дементий Юрьевич все спрашивал, не бьете ли вы нас. Его, мол, не били? А он раз и брякнул: да, мол, бил; хуже - топором замахнулся. И еще он рассказал Кляпу, как вы Мишку Вышниченко с дороги вернули.
- Папа, - говорит Лена, - он тут Мите рассказывал, а сам ревет.
- Он при тебе рассказывал?
- Нет, просто я там сидела. - Лена кивает в сторону другой нашей комнаты. - Там сидела и все слышала. Я не виновата, я бы вышла, да он плакал...
- Когда казак плачет - это хорошо! - откликается Митя.
Гм... откуда это у него?
- Хорошо, когда мужчина плачет? - удивляется Лена. - Стыдно, когда мужчина плачет!
- Стыдно, когда женщина плачет, а когда мужчина плачет - это очень хорошо!
Смотрю на Митю - всерьез он или шутит? Он все реже шутит сейчас и, кажется, любому другому обществу предпочитает общество Шурки и Лены.
- Эх, Леночка, - услышал я однажды, - бывают же такие счастливые - в рубашках родятся! А я -в одной майке...
Читать Мите запрещено, а мысль о занятиях гложет его. Лена читает ему вслух учебники по литературе, истории и географии. Хуже с химией и физикой тут Лена то и дело спотыкается о формулы. Лида готова читать Мите всякую свободную минуту, но Митя не любит, когда она приходит.
Однажды я слышу - и едва верю, что это говорит он Митя:
- Нет, не надо читать, ты плохо читаешь. - И, помолчав добавляет: - Что ж ты не обижаешься? Я же тебя обидел!
Лида уходит, и больше я ее в нашей комнате не вижу.
- Зачем ты так? - спрашиваю я.
- Больно жалобно глядит. Не надо мне этого.
Шурка так хочет чем-нибудь услужить, так хочет! Но читать... читать он пока не мастер и только с завистью смотрит на Лену.
- Семен Афанасьевич, - говорит как-то вечером Митя, - а с одним глазом в медицинский примут?
- Мы ведь условились про это не думать!
- Есть не думать.
Но он думает. Вижу, знаю: думает. Он мечтал об автодорожном. А сейчас, видно, соображает, прикидывает - что бы выбрать другое, если глаз пропадет?
Медицинский? Наизнанку вывернусь, поперек себя лягу, Шеина заставлю помочь нам, а сделаем так, что его примут.
Значит, я и сам допускаю, что глаз может пропасть? Не хочу! Ни за что! Но если?..
А через несколько дней я с порога увидел: он стоит у окна, закрыв ладонью здоровый глаз, и смотрит больным.
- Митя? - окликаю я тихо.
Он оборачивается. На застигнутом врасплох лице - смятение.
- Семен Афанасьевич! Я замечаю - мутнеет и мутнеет. Будто все пеленой покрывается. Вот сегодня одну раму от окна вижу, а больше ничего...
- Не будем ждать, пока кончится месяц. Надо в Одессу!
* * *
На другое утро приходит Шеин и с ним Лидия Павловна. Лицо у Ивана Никитича суровое, неприветливое, но на нем сегодня нет выражения безучастности.
- Вчера вечером я узнал о несчастье с Митей. Семен Афанасьевич! Как же вы могли не сказать мне?
- Вам не до нас, Иван Никитич.
- Стыдно вам. У человека, кроме горя, есть еще и обязанности. Я врач.
И мне действительно становится стыдно, но он не дает мне вымолвить ни слова.
- Мы поедем к Филатову. Втроем поедем - Лидия Павловна, Митя и я. Если Филатов положит Митю к себе в клинику, Лидия Павловна останется с ним в Одессе.
- Но как же...
- Мы и так у вас в неоплатном долгу, - говорит Лидия Павловна.
Галя морщится, как от зубной боли.
- Не будем о долгах, - резко говорит Иван Никитич. - Собирайте Митю, в дорогу - чем скорее, тем лучше!
Мы собираем Митю в дорогу. Собираем с надеждой, не позволяя себе думать о неудаче.
Сизов все время вертится рядом. Митя сейчас у всех на сердце. А кто повезет Митю к самому лучшему доктору? Иван Никитич. А кто такой Иван Никитич? Владиславу Сизову дед! То-то же!
Суета у нас не тревожная, а радостная. Нынче никто не хочет думать о плохом. Вот пока ждали, было смутно на душе: нет ничего хуже, чем ждать сложа руки.
Катаев все спрашивает: может, Филатов приставляет новые руки вместо ломаных? Но он-то как-нибудь обойдется и старой рукой - уже снят гипс, и только по вечерам Галя ловит Николая, чтобы сделать руке теплую ванну. Нужна еще и гимнастика, за этим следят Федя и Лира. Если рука не начнет работать, как прежде, какой же из него летчик?