Страница 75 из 82
Анюта, с тех пор как с Колей случилась беда, стала с ним помягче. Чаще к нему обращается, не так холодно смотрит. Но он не хочет этого. Не надо ему жалости.
- Вот и будут, как журавль и цапля, - с досадой заметет Лючия Ринальдовна. Она сейчас по горло занята сборами - печет и жарит на дорогу Мите.
И только двое в эти дни не находят себе места - Шурка и Лида. Шурка плачет, размазывая слезы по своей оливковой физиономии. Лида смотрит хмуро, отвечает односложно, разговаривая, смотрит в сторону.
- Лида, - окликает ее,Митя, - хочу попросить тебя: пригляди тут за Шуркой. Только с ним надо построже, а то совсем распустится!
Лида поднимает глаза на Митю, и такая в них любовь, такая благодарность, что Митя отводит взгляд, а я спешу отвернуться.
...Не люблю провожать. Не люблю прощаться - ни на день ни на час. Разве всегда знаешь, не превратится ли час в месяц и день - в долгие годы?
Последнее объятие, последний взмах руки. Поезд трогается, мы идем рядом с вагоном, он все обгоняет, обгоняет нас Митя кричит с площадки:
- Не беспокойтесь! Все будет хорошо! Уж я знаю!
Мы с Галей смотрим вслед. Вот один последний вагон, все дальше и дальше, вот одна черная точка. Вот нету и ее.
...Через десять дней пришло письмо от Ивана Никитича. У Мити в пораненном глазу - помутнение роговицы. Надо делать пересадку ткани. Филатов согласен положить его к себе и скоро сделает операцию. Но потом Митя должен будет остаться в больнице на год - пока ткань не приживется. Если приживется хорошо, зрение возвратится полностью.
- Не станем подавать в Криничанское летное училище, подадим в Одесское, - сказал Федя. - Все-таки навещать будем, ему веселее.
- А как же школа? Останется на второй год? - спросил Витязь.
- Зато... зато я его догоню, будем в одном классе! - И, тотчас поняв, что сказала лишнее, Лида выбегает из комнаты.
* * *
Летом 1938 года, окончив седьмой класс, стал готовиться в сельскохозяйственный техникум Коломыта. Шупик поступил слесарем на Криничанский завод. Ступка сам отвел его, присутствовал при испытаниях и, вернувшись, рассказывал скромно и горделиво:
- Ну что ж, мне так и сказали: сразу, дескать, видно, в чьих руках побывал, добрый слесарь. Еще бы не добрый!
Крещук, Катаев и Лира подали заявление в Одесское летное училище и уехали держать экзамены. Они уезжали такие веселые, что мне стало грустно, и, заметив это, Галя сказала:
- Весной легко уезжать, весной и счастливых тянет вдаль, - это у Тургенева сказано.
- Какая же весна? Август на дворе.
- Я не про то. Я про то, что им по шестнадцать. Что им горевать?
Но нет, им тоже взгрустнулось.
Темным вечером Лира подсаживается ко мне в саду. В темноте, видно, легче говорятся добрые слова:
- Я когда еще в Березовой увидал вас, сказал себе: " Без него пропаду. Теперь на всю жизнь - куда он, туда и я". Потому и убежал тогда за вами. А вы рассердились на меня, когда я из-под вагона вылез.
- Ну, не только рассердился - и обрадовался малость.
- Правда? - Анатолий находит в темноте мою руку и крепко пожимает ее.
Возвращаемся к дому, и, проходя под окнами, я слышу, как Федя говорит:
- А вы будете писать, Галина Константиновна? И за Егором... За Егором приглядите...
- Как же иначе, Федя, чудак?
- Василий Борисович! - слышу я голос Катаева. - Передаю вам своих корешков: вот Артемчук, вот Коваль. Не будете обижать?
Он шутит, потому что за шуткой легче спрятать многое - и печаль расставания тоже.
Он говорит громко, чуть развязней и громче, чем обычно, и конечно же его слова предназначены не только Василию Борисовичу - ему надо, чтоб слышала Анюта. Чтоб она увидела: вот он - взрослый парень, и уже выбрал себе дорогу в жизни, и уезжает, и никакая тревога его не гложет.
Катаев все ходил за мной по пятам, видно, хотел что-то сказать, да так и не собрался с духом. Но Гале он оставил письмо. Распечатываем конверт, развертываем белый лист, а на нем крупными буквами одно только слово: "Спасибо!"
И все же уехали они веселые, хоть и встревоженные. В первый же свой день в Одессе навестили Митю и сообщили нам об этом. Они писали, что никто во всей больнице не получает столько писем, как Митя, и что в нем там, как и в Черешенках, все души не чают. "Он, как всегда, веселый, только очень хочет домой. Лидия Павловна очень его полюбила и каждый день к нему ходит".
А потом пришла телеграмма, подписанная всеми тремя, и в ней одно слово: "Приняли!"
Они писали много и щедро, а едва облачившись в форму улетов, конечно же снялись и прислали карточку. У Феди вид был очень бравый, у Лиры все равно длинная шея вылезала из воротника, и казалось, форма на нем болтается, как на палке. Что до Катаева, то фотография вполне подтверждала слова из письма: "Мне форма очень идет, летом приеду - сами увидите".
От девочек стало известно, что Валя - агрономова дочка - тоже получила письмо и карточку, показывала в классе, смеялась и подшучивала над Лирой, однако все видели, что она рада и письму и карточке, ответила в тот же час, а теперь что ни день бегает на почту.
О Мите ребята писали: "Правильно, что мы приехали сюда, он так рад и говорит: "Я теперь скоро поправлюсь".
* * *
Первое февраля 1939 года было для меня счастливым днем и, как всегда почему-то случалось в моей жизни, счастливую весть я узнал от ребят.
Я вдруг услышал звук горна, сзывавшего экстренный сбор. Без моего ведома? Что же могло случиться? Вбежал в столовую и сразу понял: весть хорошая, это было яснее всяких слов написано на лицах ребят. Искра держал в руках газету и, едва я показался на пороге, громко, с торжеством прочел.
- "За выдающиеся успехи в области советской литературы орденом Трудового Красного Знамени награждается..."
- ...Макаренко Антон Семенович! - хором грянули ребята.
Я выхватил газету, пробежал эти три строчки глазами и почувствовал: я счастливый человек! Это праздник!
Я знал: со мной радуются сейчас сотни людей, которых он вернул к жизни, которым он жизнь подарил - вытащил их из грязи, из ямы, поднял и щедро поделился своим сердцем и разумом. Это сердце не становилось меньше, беднее, сколько бы он ни раздавал. Эта любовь не оскудевала, а росла и росла с каждым новым человеком, которого он должен был выводить в жизнь.