Записки старого книжника

Глава 5

Книголюбы. Рейтерн. Библиотека Оболъянинова. Мага­зин Достоевского. Братья Успенские. Библиотека Лиха­чева. Библиотека Щеголева. Автографы Пушкина. Ар­хив Военского. Борьба книготорговцев с букинистами.Типы собирателей

Возвращ аясь к библиофилам и книголюбам, я прежде всего должен рассказать о В. И. Яко­влеве.Это был тихий, скромный человек, служивший в Купеческой управе. Его большая квартира на Невском была вся завалена книгами, рисунками, гравюрами и всевозможными редкостями.В 80-х годах Яковлев был владельцем издате­льства и занимался книжной торговлей. Им было выпущено в серии «Русская книжная торговля»много книг, среди которых была и «Сказка о боч­ке» Свифта. Книга эта по решению цензурного комитета подлежала уничтожению, и у Яковлева сохранился лишь единственный ее экземпляр. В его библиотеке был отдел запрещенных и сожженных книг, который позднее поступил в Библиотеку Академии наук. Основная часть библиотеки Яковлева состояла из книг X V III— начала XIX века и была в отличном состоянии. Я не помню всех редкостей, но не могу забыть альбом карикатур на Наполеона, собранный в начале XIX века нашим послом в Лондоне графом Воронцовым и купленный Яковлевым у В. И. Клочкова из воронцовской библиотеки. Карикатуры были наклеены на бумагу и перепле­тены в зеленый марокен.Частым посетителем моей лавки былВ. А. Верещагин, собиравший русские иллюстри­рованные издания. С букинистами он держался высокомерно, считал себя большим знатоком. На основе своего собрания и случайно получен­ных сведений он составил книгу о руских иллюст­рированных изданиях. Несмотря на множество ошибок и пробелов, книга была встречена крити­кой одобрительно.В эту пору начал собирать иллюстрированные издания и Н. К. Синягин. Верещагин продал ему всю свою библиотеку за 7 тысяч рублей. Цена была по тому времени небывалая, но, по сущест­ву, Синягин поступил правильно — он сразу зало­жил фундамент для своей, в будущем замечатель­ной, библиотеки.Верещагин хоть и держался важно (он имел звание камергера), но всегда был без денег, так как жалованья ему не хватало. В Кружке лю­бителей русских изящных изданий он считался специалистом по русским иллюстрированным из­даниям, а когда Верещагин приобрел известность своими книгами: «Русская карикатура», «Веер и Грация», «Старый Львов» и другие, то был приглашен редактировать журнал «Старые го­ды».

Следует вспомнить еще об одном вначале скромном собирателе К. А. Иванове. Он был учителем, зарабатывал мало, и оторвать от се­мьи на приобретение книги даже 5 рублей ему было трудно. Но есть поговорка: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей»,— а у Иванова были друзья, такие знатоки книги, как профессор И. А. Шляпкин, историки С. Ф. Платонов и Н. Д. Чечулин, В. Г. Дружинин. Они посовето­вали Иванову заняться составлением учебников по истории, обещая помочь получить одобрение для пользования ими в школах: Шляпкин и Пла­тонов состояли в комиссии по просмотру и одоб­рению учебников истории; естественно, они дела­ли это лишь потому, что считали Иванова спо­собным создать хороший учебник.Первый же учебник Иванова «Средняя исто­рия» был одобрен министерством народного просвещения, после чего Иванов начал подби­рать исторические материалы и всерьез занялся составлением других учебников. Так, он составил учебники по древней, средней, новой, потом по русской истории и ряд книг историко-бытового характера. Довольно большие доходы от созда­ния учебников дали Иванову возможность широ­ко покупать книги, но покупал он главным об­разом то, что относилось к истории. Собрав все, что его могло интересовать в этой области, Ива­нов стал собирать и книги по искусству.Книгу Иванов любил сердечно. В 1880 году, еще школьником, он перевел элегию Стефана Яворского, написанную им перед смертью и об­ращенную к книгам своей библиотеки:

О, как вы часто в руках моих, книги, бывали,

Свет, утешенье мое!

Вас покидаю; питайте других, изливайте

Ценное миро свое...

Вы мне богатством и славой великою были,

Раем, предметом любви—

Дали мне свет и любовь мне доставили знатных,

Почести дали мои...

Другой собиратель, художник-гравер Михаил Викторович Рундальцев, хоть и имел звание ака­демика, но специального образования не полу­чил. Он кончил училище Штиглица, потом само­учкой стал неплохим гравером. Особенно хоро­шо у него выходили портреты. Он всегда немно­го льстил тем, портреты которых рисовал, но зато пользовался большим успехом у заказчиков. Рундальцев оставил много портретов писателей, композиторов и артистов.Я забирал у него все пробные отпечатки и все­гда брал несколько экземпляров с ремарками. Экземпляров 25— 30 делалось с неосталенной до­ски. Потом ремарка счищалась и доска покрыва­лась гальваническим способом сталью. Остален- ная доска выдерживала тысячи экземпляров, но с неосталенной доски отпечатки получались мяг­че и сочнее.Рундальцев рекомендовал мне различных кли­ентов, он же познакомил меня с Вакселем, об­ладателем огромной коллекции автографов; но особенно я был доволен, когда он познакомил меня с Е. Е. Рейтерном, сыном живописца, рабо­ты которого есть в Третьяковской галерее и в Русском музее.В молодые годы Рейтерн собирал всевозмож­ные гравюры и рисунки, но позднее остановился только на русских гравюрах и литографиях, при­знавал лишь художников-граверов, и его кол­лекция была единственной в России и, безус­ловно, в мире.Рейтерн вначале завещал всю свою коллекцию Русскому музею, но потом обстоятельства его жизни изменились, ему не на что было жить. Через друзей он начал переговоры с Русским музеем о том, чтобы музей выплачивал ему за его собрание хотя бы небольшие суммы равными частями, дабы он мог просуществовать; жить ему оставалось недолго. Наши музеи в начале рево­люции были еще не устроены в денежном от­ношении и могли предложить Рейтерну только 25 тысяч, притом в рассрочку, а в 1918 году, когда стоимость денег катастрофически падала, это, конечно, не могло его устроить.Но, когда Рейтерну предложили найти покупа­теля, который заплатил бы ему немедленно 200 тысяч, он сказал:— Я и за миллион не продам частному лицу. Я завещал Русскому музею, и это должно быть в музее, а денег, которые предлагает музей, мне, может быть, хватит на жизнь.Я приходил к нему каждую субботу. Он меня ждал, приготовив папки с гравюрами, которые считал возможным продать, показывал мне каж­дый лист и назначал цену, всегда недорогую, но речь неизменно шла лишь о каждом листе отдельно.После посещения Рейтерна я преисполнялся к нему все большим уважением. Это был дейст­вительно коллекционер, который прощался со своими гравюрами, как с друзьями, и, прощаясь, заново переживал все то, что было связано с увлечением минувших лет.Я купил у него около пятидесяти листов Рем­брандта, папку «клейнмейстеров», целый ряд листов Дюрера, нидерландского гравера и жи­вописца Луки Якобса (Лейденского) и много другого. Однажды между гравюрами попались четыре рисунка.

— Это хорошие рисунки, Шилов, возьмите их рублей за 50,— сказал Рейтерн.

Я сам видел, что рисунки хорошие, но ни подписей, ни содержания хорошенько не разглядел, полагаясь на Рейтерна. Когда я при­нес рисунки домой и рассмотрел их, они мне очень понравились.Я показал рисунки известному искусствоведуС. П. Яремичу. Тот пришел от рисунков в вос­торг и просил продать ему один из них за 500 рублей, а на остальные рисунки обещал при­слать покупателя, который за три рисунка запла­тит 3 тысячи рублей. Яремич объяснил мне, что два рисунка принадлежат кисти голландского художника Ван Бларанберга, а два — М оро­младшего.Сам я подписей не разобрал, но была надпись «апробасьон Кошен», то есть «одобрил Кошен», которая ввела меня в заблуждение. Шарль-Нико­ля Кошен был гравер, и я подумал, что рисунок сделан учеником Кошена, который и одобрил его. Оказалось же, что речь шла о Кошене— ми­нистре финансов при Людовике XV.Я сообщил Рейтерну, сколько выручил за рисунки.— Это ваше счастье,— ответил он.— Я за них, наверное, недорого дал, потому что не увлекался рисунками.В конце концов Русский музей предложил Рей­терну 50 тысяч рублей за русские гравюры, пред­ложил и квартиру в музее. На новой квартире Рейтерн прожил очень недолго. Через несколько месяцев он умер. Но желание его сбылось— кол­лекция поступила в Русский музей.Зимой 1908 года я познакомился с Н. А. Оболья- ниновым. Он собирал книги с картинками, кроме тех, что были описаны у Верещагина, и фарфор, но тоже не с теми марками, которые значатся в спра­вочниках Селиванова и Петрова,— иначе говоря, он хотел описать то, что еще никем не описано.