Немые

Вспомнили Сухаря.

– Как-то раз он мне крепко помог. Шмыгнул лавочник в кладовку – а оттуда с ружьишком. А я – с голыми руками: мимоходом зашел. Проблем-то с ним не было, вот я и не ждал. И тут, на удачу, Сухарь в лавку заходит – за папиросами.

– А, табачник… Это его вы лавку тогда спалили...

– Наш человек! Пусть земля ему будет пухом, – Соловей подошел недавно.

– Доктора бы тебе, – пробубнил Медведь в ухо.

Как утром увидал, что под повязкой, так, видно, из головы не шло.

Проклятая рука. Ее раздирало, будто внутри за раз выдрали три десятка зубов. Снова распухла вдвое.

– От них нет толку.

Другое дело – жирный китаец. Он бы все быстро поправил. Да только того вчера со дна реки подняли. Нашли на берегу обрывки пестрые одежонки, зашли в воду проверить – а там и он. С камнем в обнимку.

Новый невнятный жмур прямо под носом.

Дойдет и до него очередь, да только Рыжий – вперед.

– Помнишь, наши по лету спасли в лесу докторишку? Давай я найду его да к тебе приведу. Как-никак, наш должник.

Алекс помнил эту историю. Лесные там, часом, стали святыми.

Уже давно пора их навестить да мозги расправить.

Но, может, и к лучшему, что докторишка тогда уцелел.

– Ладно, веди. Но не сегодня. Вечером я жду гостей.

Обещание, данное Сухарю, надо сдержать.

***

Утром позвонил Легкий. Горничной, взявшей трубку, сказал нечто такое, отчего у той еще долго горели щеки и блестели глаза.

Бирюлев улыбнулся, перед тем как ответить – так голос звучал приветливей:

– Рад слышать!

– Ты уже общался с Червинским? Или ездил в деревню, как я тебе говорил?

Раз Легкий изменил отношение к проблеме Бирюлева, значит, она коснулась и его. Но как?

– Пока нет. Опасаюсь...

– И в самом деле, один можешь не справиться. Так что я отправлю с тобой Соловья. Он ничего не знает, а что ему рассказывать и куда вести – сам решай.

– Спасибо! – что же придется сделать взамен?

– Пообщайся, узнай Соловья получше.

«Да куда уж лучше?» – едва не сказал Бирюлев, но вовремя понял подтекст. Легкий просил приглядеться к его лучшему человеку. Однако насчет доверия в свой адрес заблуждаться не приходилось. Вполне вероятно, что это Соловью приказано наблюдать за Бирюлевым.

Но в любом случае его помощь окажется крайне полезна.

– Он сам к тебе зайдет днем. А потом ты все мне расскажешь.

Дожидаясь Соловья, Бирюлев просмотрел газеты. Некий Смотритель – любопытно, кто из репортеров скрывался под этим незатейливым псевдонимом – писал об убийствах Расчленителя. Демидов все же решил остановиться на более точном, хоть и менее благозвучном, прозвище для полезного для газеты преступника.

«Личность убитого пока не установлена, но точно известно, что он был китайским купцом».

Как удачно сложилось, что сегодня Анна идет устраиваться на работу. Она сможет рассказывать о новостях, особенно не попавших на страницы. А в газете сможет говорить о чем-нибудь, о чем узнает сама.

– Легкий сказал – тебе нужна помощь, – Соловей – взмокший, с красной от крапивницы шеей, войдя в гостиную, уселся в кресло и попросил у горничной пить. – Отдышусь пять минут. Суматошный день – на ногах не держусь. С утра на убийстве были, потом человека одного хоронил.

– Я его знаю?

– Это Сухарь Алекса. Его застрелил наш новый сыщик, Куликов. Еще в понедельник.

– Вот как. Не слышал… За что?

– Тот барагозить начал, мебель швырять. А наш Куликов пугливый оказался: только предупредил, и сразу и уложил. Я аж опешил.

– Ты это видел?

– Ну да, мы вместе были. Так что у тебя за проблема?

Бирюлев не особо хотел посвящать Соловья в подробности – но тот настоял:

– И как я пойму, чем помочь, если ничего не знаю?

Выслушав, предложил:

– Можем сразу прижать Червинского.

– Легкий советовал сперва заглянуть в дом отца.

– Ладно. Только учти: мне сегодня до пяти позарез нужно вернуться в участок.

Поехали на роскошном автомобиле Бирюлева, но на сей раз из-за засевших в голове заноз он не особо смотрел на восхищенных прохожих.

– Спокойное тут место, – заметил Соловей, когда по серой немощеной дороге они въехали на тихую улицу. Десятки деревьев по-прежнему сжимали в плотных объятиях дома – каменные и деревянные, в один, редко два этажа. Отцовский – в два: потемневшее дерево верхнего когда-то было покрашено, но давно потеряло цвет. Потускнел и бурый кирпич нижнего. Ставни закрыты. Живет ли там кто-то? Или дом заброшен?

В последний раз Бирюлев видел его четыре года назад, вскоре после смерти отца – и тогда, остановленный странным щемящим чувством, не решился войти. Вспомнив об этом, он прислушался к себе, но сейчас ничего подобного в себе не обнаружил.

– Пойдем?

Выходя, Свиридов зацепился за дверь пиджаком и едва не порвал.

Поднявшись на крыльцо, постучали в дверь. Ждали долго, но никто не вышел.

– Спросим соседей?

– Можно. В детстве я знал тут каждого. Интересно, многие ли остались.

– Петр Владимирович, поди, спит. Сейчас разбужу, – крикнула с улицы девчонка лет пятнадцати в форме прислуги. Взлетев одним прыжком на крыльцо, она достала из кармана ключ и открыла дверь. – Как вас представить?