Немые

– Бирюлев. Я раньше жил в этом доме, – в лице Соловья читалось неодобрение: «не стоило сразу говорить правду». – Сегодня я был тут по делу и решил по случаю заглянуть в дом детства, познакомиться с новыми владельцами. Если это не слишком неудобно, конечно.

– Так это вы… – светлые брови прислуги нахмурились. – Тогда у меня для вас письмо.

– От кого?

– Они велели отдать его, если вы приедете. Больше я ничего не знаю. А Петра Владимировича тревожить не надо – он очень болен.

Вслед за прислугой прошли в гостиную. В центре, как и прежде, стоял стол под кружевной скатертью. Девчонка достала из-под вазы и передала Бирюлеву конверт.

– Один в один, как те, – отметил Соловей.

Бирюлев достал записку.

«Вспомни все».

Отсылка к событиям в этом доме? Но каким? Женитьбе на Ирине?

В те годы Бирюлев делал мало такого, что потом желательно скрывать от посторонних.  

– Кто это оставил?

– Говорю же – вам знать не велено.

Бирюлев схватил девчонку за косу и неловко прижал головой к столу.

– Кто оставил записку?

Перепуганные глаза наполнились влагой, но девчонка молчала.

– Отвечай! – Бирюлев сильнее придавил голову к скатерти.

– Анфиса, кто-то пришел? – спросил со второго этажа старческий голос.

– Скажи ему, что никого нет, – велел Соловей. – Мы после к нему зайдем.

Бирюлев отпустил прислугу.

– Нет, Петр Владимирович! Это я об угол расшиблась, – крикнула девчонка, а потом быстро зашептала, глядя по очереди то на Бирюлева, то на Соловья. – Пожалуйста, не трогайте его! Хозяин старый и больной. Он плохо слышит и совсем ничего не знает, клянусь!

– Не знает о чем?

– Про это письмо. Мне его на улице передали, даже в дом не входили. Он тут не при чем!

– Ты здесь живешь, Анфиса? – спросил Соловей.

– Нет, а что?

– А где?

– Зачем вам?

Соловей подмигнул Бирюлеву. Тот снова схватил девчонку за косу и толкнул. Упав, она расплакалась, но тут же зажала рот. Не хотела, чтобы хозяин слышал.

– Так, говоришь, на берегу? У тебя еще по соседству – в пятом доме от спуска –в ночь на вторник семь человек зарезали, – сказал Соловей.

Глаза девчонки округлились.

– Я скажу, кто дал мне записку! Только не трогайте нас!

– И кто же?

– Ленька Бочка. Он газеты разносит. Дал мне письмо и велел передать, что я вам сказала. И все! Больше я ничего не знаю!

Тот самый маленький Бочка, который берется за любую работу и не гнушается визитов в овраг.

– И он тоже с берега, – заметил Соловей.

– Да, но приехал с письмом он сюда!

Девчонка всхлипывала.

– Сколько тебе заплатили?

– Два рубля… – она сунула руку в карман фартука, достала в доказательство кошелек.

Соловей выхватил его и положил в свой карман.

– Что, пойдем к старику?

Бирюлев пожал плечами и вышел на улицу. Может, девчонка сказала не все, но больше задерживаться здесь не хотелось.

– Откуда ты знаешь этого Леньку? – спросил он у Соловья, когда садились в машину.

– Маленький вор. Много раз на мелочах попадался: то палку колбасы утянет у лоточницы, то сыр, то платок. Мать у него была вдова гулящая – померла. Бабка осталась – древняя совсем, и целый выводок мелюзги. Живут в третьем доме у спуска, слева в первом ряду.

– В Старом городе часто бывает?

– Разве если по мелочам. Там про него я не слышал – он больше мне по базару знаком. Поехали, Приглядчик. Я опаздываю.

Бирюлеву хотелось заглянуть к предприимчивому юноше, но сегодня спешил и он: к пяти обещал зайти к Анне.

 

***

 

Немому тоже налили пару рюмок за упокой. Он залез за кресло и там задремал, как в детстве. Проснулся, когда поблизости стали слишком громко смеяться.

Сухаря провожали весело – так положено, чтобы он там не грустил. Только где это – «там»?  Все говорили, что никакого «там» нет: ты просто перестаешь быть, и все. Но попа Сухарю все равно зачем-то позвали.

Немой поднялся. Большая комната, привычная до последней доски, как и весь старый дом, полна людьми. Здесь раньше всегда так бывало.

Его шутливо шлепнули по затылку.

– Большой уже пацан-то, Алекс!

– А то, – отец, обернувшись, взглянул на Немого с ухмылкой и вернулся к игре.

Не стал спорить и называть маленьким щенком, хотя мог – Немой облажался так, что лучше бы уж обмочил постель.

А вдруг он расскажет людям? Все станут смеяться! Подумают, что Немой – ни на что не годный сопляк.

Стыдно вспомнить, как он ошибся. Теперь отец будет считать дураком.

А завтра еще и придется вернуться в проклятую школу.

– Ты когда там был? В понедельник? Уже за пять дней я платил впустую. Пусть отрабатывают.

Несмотря на стыд и страх, Немой все же рискнул снова спросить, зачем ему нужно туда ходить. Обычно отец не объяснял – он так решил, и все. Но сегодня ответил:

– Из-за Легкого теперь чуть не каждая собака, даже нищая, может это делать. Или вообще не делать. Поэтому ты будешь ходить в лучшую гребаную школу за плату.

Немой совсем ничего не понял, но уточнять не отважился. Показал, что, конечно, будет учиться, раз отец так этого хочет.