Звезда любви

Закончилось действие, и опустили занавес. Словно очнувшись от морока, девушка метнулась в сторону гримёрных, но тут же с разбегу налетела на mademoiselle Ла Фонтейн. Элен пошатнулась, но на ногах устояла, и, смерив виновницу уничижительным взглядом, прошла к сцене. Сразу же с появлением этой провинциальной выскочки Элен интуитивно ощутила, что её сценическая звезда примы Александринки начала закатываться. Она очень хорошо запомнила слова Гедеонова, сказанные ей после знакомства с mademoiselle Быстрицкой.

Не смирившись с тем, что её столь бесцеремонным образом лишили заглавной роли, Лена сразу же после той злополучной репетиции направилась прямо в кабинет Александра Михайловича. Гедеонов её визиту не обрадовался. Прекрасно понимая, какую цель она преследует, явившись вслед за ним в его святая святых, он не преминул выразить ей своё недовольство.

- Елена Леопольдовна, чего тебе, голубушка? – недовольно поинтересовался он, увидев её на пороге.

- Ваше превосходительство, - начала Лена, - мне совершенно не понятно, чего вы добиваетесь, отдавая главную роль начинающей актёрке?

- Полно, голубушка! Всё ты хорошо понимаешь, - нахмурился Александр Михайлович. - Не подведи ты меня в столь значимый момент, роль была бы твоя?

- Ваше превосходительство, - голос Лены дрогнул, и слёзы показались в прекрасных голубых глазах, - неужто столь трудно понять меня? Как же я смогла бы петь, если у меня по сей день рана душевная кровоточит?

Гедеонов женских слёз не переносил, но с этим mademoiselle Ла Фонтейн за годы успешной карьеры столкнуться не довелось, а потому такой его реакции она никак не ожидала.

- Так у тебя, говоришь, рана душевная кровоточит! А мне теперь что, дать швейцарам приказ князя Шеховского с графом Радзинским в театр не допускать, чтобы они ненароком твою рану не разбередили? Или перед спектаклем объявлять публике, что mademoiselle Ла Фонтейн петь не может по причине душевной боли от расставания с князем Шеховским? Ты актриса императорского театра, и меня, как и зрителей, твои душевные раны мало волнуют! Что сделано, то сделано: решения своего я не переменю, пусть наперёд это тебе наукой будет. Ступай, голубушка, ступай! Довольно мне здесь сырость разводить! А о ролях твоих после поговорим - недосуг мне сейчас.

Потеря главной роли в новой постановке стала первой в череде неприятностей mademoiselle Ла Фонтейн. Не прошло и месяца после разрыва с Полем, как к ней явился управляющий и попросил освободить занимаемые апартаменты, так как срок аренды истёк, а за продление вовремя уплачено не было. Привыкшая во всем полагаться на Шеховского, Элен растерялась, и тут на её счастье подвернулся Аристарх Павлович, предложивший свои услуги. Поплавский помог найти относительно недорогое жилье. Новая квартира примы Александринки была пристойной, но не более того. Столь ощутимая перемена образа жизни не могла не сказаться на настроении mademoiselle Ла Фонтейн, привыкшей ни в чем себе не отказывать.

После расставания с князем ей поступали предложения определённого рода, но она даже мысли не допускала о том, чтобы согласиться. Её всё ещё терзали воспоминания о том, как это было с Шеховским. Разве можно забыть о том, как приходила в себя в его объятьях после пережитого наслаждения, когда дрожь экстаза ещё сотрясала всё тело, как касалась кончиками пальцев его лица, склоненного над ней, заглядывая в его глаза, замечая в них отголоски собственной страсти? Только с ним она теряла самоё себя, растворяясь в нём без остатка. «Мой золотой князь», - звала она его в шутку, запуская руку в золотистые кудри и пропуская их между пальцами. Она всё ещё просыпалась и засыпала с мыслями о нём. Как же сможет она быть с другим, если даже сама мысль об этом была противна ей?

В довершение всех её бед, вчера ей отказала в кредите модистка. Ей – приме Александринки! - да ещё посмела напомнить о счетах до сей поры не оплаченных. Элен пребывала в страшной ярости, а явившись домой в самом наихудшем настроении, она застала под дверями своей квартирки Аристарха. Поплавский никогда не вызывал у неё ничего, кроме жалости, ей претил его преданный щенячий взгляд, полный невысказанной тоски и обожания. Увидеть его в столь несчастливый для неё момент стало последней каплей, переполнившей чашу терпения, потому в ответ на его признание в испытываемых к ней чувствах и предложение помочь устроить дела в обмен на благосклонность, Элен расхохоталась над очевидной нелепостью сего предложения. Она даже не заметила, как побледнел Аристарх, услышав её смех. Вытирая слезы, вызванные буйным приступом веселья, Лена снисходительно похлопала его перчатками по плечу и обещала подумать. «Как же он жалок», - вздохнула она, закрывая дверь перед его носом. Но стоило ей остаться наедине с собой, и веселье сменилось меланхолией. Столь резкие перемены настроения от буйного веселья до внезапных слёз в последнее время становились всё более частым явлением. «Это Аристарх-то жалок? – криво усмехнулась она глядя на своё отражение в зеркале. – Нет, это я жалкая и никому не нужная. О, Господи, до чего же я докатилась, если такие, как Поплавский, предлагают мне своё покровительство?!»

И дело было даже не в благосостоянии помощника Гедеонова, который, будучи правой рукой Александра Михайловича, имел доступ практически ко всем финансовым делам дирекции императорских театров, а в отношении самой Лены к нему. Аристарх Павлович, хоть и жил весьма скромно, без претензий на роскошь, однако же слыл человеком отнюдь не бедным и, конечно, мог бы оказывать ей материальную поддержку. Но согласиться стать содержанкой Поплавского? Это значило бы прежде всего уронить себя в глазах даже театральной труппы, не говоря уже о столичном обществе.

Быть любовницей князя Шеховского – не являлось для неё зазорным. Многие товарки Элен по актёрскому ремеслу испытывали жгучую зависть к ней. Ещё бы! Поль молод, хорош собой, и к тому же никогда не скупился, оплачивая любые капризы своей la maîtresse. А кто такой Поплавский? Ежели у него появлялась малейшая возможность извлечь какую-никакую выгоду, он не брезговал ничем. Внешне приятный и обходительный, он, тем не менее, мало кому нравился, скорее наоборот. Не было в нём достоинства, что ли. Его постоянное стремление угодить высшим чинам, манера лебезить и заискивать перед любым, кто имел хоть какой-то вес в обществе, вызывала у mademoiselle Ла Фонтейн лишь жалость и презрение.