Безымянные

Червинский не дослушал и оставлять записку не стал.

В словах полицейского, конечно, была правда. Бывший сыщик не понимал, что вынуждает горожан так жестоко разыгрывать отчаявшихся от горя родителей, но увы – это происходило. Ему самому пока везло, но приказчик с учителем уже не раз пускались на поиски сыновей туда, где их якобы видели или удерживали.

Вполне возможно, что анонимка и в самом деле ничего не значила – просто шутники добрались и до него.

Но вдруг? Упускать возможную нить нельзя.

Потому-то Червинский и оказался сегодня в хорошо знакомом квартале над Старым городом. Миновал дантиста, прошел до конца улицы. Там, где она заканчивалась, завершался и маршрут бывшего сыщика.

 Серое квадратное здание с высоким забором – точь-в-точь исправительный дом. Птицы кружили низко над плоской крышей, из которой по обоим краям росли ветвистые трубы – точно рога.

Под стать и воспитанники – угрюмые, с тяжелыми взглядами. Большинство станет постоянными гостями полицейских участков. Это Червинский по прежнему опыту точно знал.

Во дворе мальчики строгали доски, поодаль девочки развешивали белье. Совместное воспитание, принятое здесь, не казалось хорошей идеей.

Войдя в распахнутую дверь, он двинулся по тусклым, безликим, как во всех казенных домах, коридорам. На редкость тихо: похоже, все воспитанники или работали, или учились.

Нет, не все. Откуда-то выскочила растрепанная девочка лет восьми – и увязалась за посетителем. 

– Ты мой папа? – спрашивала, забегая вперед и заглядывая в глаза.

Прежде Червинскому приходилось сталкиваться со здешними сиротами – мелкие воришки да хулиганы часто попадали в участок – и потому их привычки не были откровением. Пошарив в карманах, он наскреб мелочь и всыпал в маленькую ладошку – именно того девочка и ждала.

– Где ваш директор?

Сирота засмеялась и оставила Червинского.

Он продолжил бродить по зданию, которое давно нуждалось в ремонте. Щедрая помощь благотворителей не иссякала. Однако по назначению, очевидно, не доходила.

Бывший сыщик появлялся здесь два, может, три раза, но где кабинет главного, не запомнил. Заглянул в большие спальни-казармы. Серо, сыро. Приют, несмотря на похолодание, еще не топили.

Он подошел к лестнице, когда из-под нее – видимо, там располагалась кладовая – показалась дама в строгом темно-сером платье. Высокая, хмурая. В руке она держала тяжелую связку ключей.

– Простите, сударыня, – окликнул Червинский, двигаясь в ее сторону. – Я ищу господина директора.

– Это я, – ответила она хриплым, грубым голосом, и повернулась. Лицо скуластое, худое, недоброе. Около сорока. В лучах света из большого окна хорошо видны морщины, что расчертили сухую тонкую кожу.

Заметив удивление Червинского, дама принялась торопливо – и явно не в первые – объяснять:

– Попечительский совет для пробы решил поставить на должность кого-то из старого персонала. Вопрос доверия, знаете ли. Приют, как вы могли заметить, в бедственном положении, хотя... Не важно. Я двадцать лет работала здесь – и воспитателем, и экономкой. И сама здесь выросла.

– Уверен, вы хорошо справляетесь, – польстил Червинский, не имея на то оснований.

– Не очень. Честно говоря, я пожалела, что согласилась. Ева Михайловна Репина, – прямолинейная дама по-мужски протянула тонкую руку. Червинский пожал ее с осторожностью. – А вы?

Если сказать правду, то его снова не выслушают. С чего бы директору – кем бы он там ни оказался – отчитываться перед случайным визитером?

Увы, но приходилось идти на хитрости.

– Городовой четвертого участка. Иван Афанасьевич Одинцов, – Червинский понятия не имел, почему назвал эту фамилию. Вероятно, она просто первой пришла в голову.

– Совсем как наш голова, – кивнула Репина. – Отлично. Признаться, я и не чаяла кого-то из вас увидеть. Пойдемте.

Свернули за угол – раз, и еще раз. Червинский уже проходил сегодня мимо двери, что теперь распахнула перед ним дама.

Зашли. Довольно тесный, но солнечный, теплый кабинет, заставленный горшками с зеленью.

На пороге появилась прежняя девочка.

– Ну, иди сюда, Настюша, – позвала Репина, усаживаясь за стол – весь в следах потеков. Подняв глаза, Червинский убедился, что потолок протекал.

Девочка подбежала. Госпожа директор усадила ее на колени.

– Это мой папа, – сирота указала на Червинского.

– Ты уже получила подарок, – хмыкнул он.

– Вот как? Спасибо, Иван Афанасьевич, – Репина погладила ребенка по голове, поправила волосы. – Но не стоило. Маленькие попрошайки. Беги, Настюша. Нам с дядей надо поговорить.