Безымянные

Тетушка любила украшать себя: за день меняла пару-тройку комплектов, даже если никуда не выходила. Когда-то ее шкатулки были полны серег, брошей и браслетов.

Стоя в лавке старьевщика, Червинский в очередной раз вспомнил покойницу добрым словом.

Лавочник поднес кулон к самым глазам, приподняв пенсне – словно не доверял стеклу.

– Хорошая работа, – одобрил, возвращая украшение на прилавок. – Восемьдесят, не больше.

Червинский не представлял, сколько мог стоить теткин кулон – овальный, со светлым камнем. Без сомнения, дороже, чем предложено, но торговаться с ехидным скупщиком унизительно.

Тот, ухмыляясь, ждал. Червинский внимательно взглянул в водянистые глаза, снова скрывшиеся за пенсне.

– Договорились.

Не нужно уметь читать мысли, чтобы понять, о чем думал скупщик. Однако он обманулся. Взяв стопку засаленных десяток – побывавших, должно быть, в сотнях не самых честных рук – бывший сыщик отправился не в курильню, а в магазин готового платья.

Пренебречь советом Бирюлева и показаться на ужине оборванцем – верх неразумности. Да, это неправильно и часто обманчиво, но никуда не деться: встречают по одежке.

Вот и Ольга придерживалась того же мнения. Сама предложила утром:

– Возьми тетин кулон. Тот, самый большой. Она Лизе просила отдать...

Услышав о планах купца Демидова, жена на миг стала прежней. Рассмеялась. Подскочила с кресла, уронив вышивку. Бросилась на шею. Словно солнце заглянуло в темную гостиную – но, увы, оно быстро скрылось.

Скрипя зубами, Червинский отдал четверть сотни за новое осеннее пальто и еще восемнадцать целковых – за костюм. Рубаха и ботинки в сравнении с ними обошлись даром.

Переодевшись прямо в лавке, он велел послать поношенное домой, а сам отправился дальше – к цирюльнику. Поручил свои жесткие, торчащие во все стороны вихры умелым рукам. Пока они стригли и приглаживали, придавая модную форму, бывшего сыщика колола неуютная мысль. А что, если благотворитель, оценив дорогую одежду, решит, что дела не так плохи и помощь тут не нужна?..

Выйдя обратно на улицу, освеженный и ухоженный Червинский взглянул на часы на здании белой аптеки. Свои наручные он давным-давно продал. И это утешило в недавних сомнениях: их отсутствие выдавало явное стеснение в средствах.

До вечера оставалось еще много времени. Чем же его занять?

Червинский снова оттолкнул назойливую мысль. Нет, сегодня точно нельзя в курильню. Но если не туда, то куда? Домой? Тогда Ольга успеет найти предлог и выпросить деньги, что остались с продажи броши. А он планировал оставить их на личные нужды – и оттого чувствовал себя виноватым.

Перебирая немногие доступные маршруты, бывший сыщик остановился на доме Лапина. Конечно, учитель пока на уроках – но можно дождаться. И, кто знает, вдруг и с пользой. А если его супруга все-таки что-то припомнила?

К тому же, разговоры отвлекли бы. Червинский – чего греха таить – сильно тревожился перед ужином. Должна была решиться его судьба – и даже неотступное беспокойство о дочери на этом фоне притихло.

Пошел пешком. Он всегда любил пройтись – прогулка помогала думать. Не лучшая затея, особенно, когда бумажник полон.  Две фигуры, наблюдавшие с лавки, последовали за Червинским, едва тот ступил в пустынный проулок. По старой привычке, оставшейся из полиции, он сразу заметил их – и быстро повернул назад, на людную центральную улицу. Ускорился едва не до бега, но успел. Дальше поехал на извозчике.

Приблизившись к деревянному дому учителя, свежевыкрашенному в зеленый, бывший сыщик заметил его хозяина. Голова, опушенная одуванчиком, колыхалась рядом с афишной тумбой. Рядом стоял незнакомец.

– Подвези к ним поближе, – попросил Червинский.

Оказалось, Лапин и второй господин спорили.

– Я не спешу. Дождусь, когда вы уйдете.

– У вас нет души!

– А у вас совести! Вы второй день подряд портите наше имущество.

– Да что вы такое говорите? Я и не тронул ваши афиши.

– Вот что: я пожалуюсь на вас в полицию.

– Я из полиции, – сообщил Червинский. – Что случилось?

Ревнитель афиш поспешил без объяснений уйти.

Лапин смотрел с благодарностью.

– Спасибо, что помогли. Мы с ним уже в который раз спорим. И ведь, посмотрите сами – я даже не коснулся чужого!

Да, объявление, написанное красивым писарским почерком – «Пропали дети» – другие не задевало.

– Как можно быть настолько бессердечным, – развел руками учитель.

– Люди... – Червинский расстегнулся. Для пальто все-таки еще слишком тепло.

Лапин встрепенулся.