Безымянные

– Но мы больше никогда – Жорж, никогда, даже через пятьдесят лет, если проживем столько – не станем говорить об этом.

Некрасивая Ирина – с ее квадратным лицом, сухими кудрями, морщинами у глаз и губ – сейчас казалась сошедшим на землю ангелом.

Бирюлев подвинулся к столу и уткнулся лицом в ее грудь, скрытую ночной рубашкой. Жена обняла его, принялась гладить по голове.

– Все будет хорошо, мой маленький. Все наладится... Только никогда не пугай меня так.

И снова ему казалось, будто вернулся в детство.

***

Даже в самый темный час перед рассветом на улицах не пустынно. Странная компания наверняка вызывала любопытство всех, кто рыскал в поисках наживы – или кому не повезло честно трудиться – в ночи.

– Надо подкинуть его в легавку. Пусть сами и разбираются. Черт, да это первый случай, когда легаши точно нужны.

– Поверь, не нужны.

Вспомнив разговор в доме Легкого, Червинский рассмеялся чересчур громко и нервно. Ребенок, закутанный в рванье, вздрогнул. Тяжелый он. Надо признать, бывший сыщик устал его держать. Да и замерзнет, несмотря на все обмотки.

– Ты совсем чокнулся, – взломщик покрутил пальцем у виска на случай, если слова до собеседника не доходили. – Решай уже, куда его денем, и давай разбегаться. Скоро утро.

– Нужно отвести его домой. Я покажу снимки и все расскажу. И вот вместе с его родителями мы, может, и обратимся в полицию...

– Ты опять за свое. Вот кретин. Как ты объяснишь, откуда он у тебя? Что ты делал ночью в гребаном сарае головы?

Червинский даже не оскорбился. Слова ночного спутника вполне разумны – а вот за собой он способности здраво мыслить не наблюдал.

– Пожалуй, да. Я все расскажу. Но тебя со мной не было. Я тебя и не помню...

– Тьфу... Вот же меня угораздило...

– Возьми в моем кармане деньги, Федор. Спасибо. Ты мне очень помог.

Уговаривать взломщика не пришлось. И дальнейшую помощь он не предложил, хотя Червинский на нее – пусть и слабо – надеялся.

К счастью, ребенок немного пришел в себя. Он заплакал и стал проситься к маме.

– Как тебя зовут?

– Сережа...

– А фамилия?

– Миронов...

Тот самый последний пропавший, о котором писала газета.

– А где твоя мама живет, знаешь?

– Знаю...

Мальчишка назвал адрес. Чудовищно далеко. Кое-какая мелочь в карманах оставалась, но на извозчика Червинский не особо рассчитывал. В этот час они дежурили у питейных заведений, развозя захмелевших гостей – либо щедрых в пьяной любви к миру, либо уснувших мертвецким сном и не следивших за кошельками.

Пошли пешком. Ребенок дрожал и хныкал. Жаловался, что замерз и устал. Говорил, что ему больно. Червинский утешал его, как мог.

К дому подбрели, когда уже светало.

Руки были заняты – Червинский принялся пинать дверь. Открывать не спешили.

– Да поспешите же! – заорал бывший сыщик. Каждая секунда казалась вечностью. Пальцы совсем затекли.

Наконец, на крыльцо вышла разбуженная прислуга.

– Что такое?

– Ваш ребенок? Возьмите и позовите его мать!

Она охнула, прижала руки к груди, быстро соединив их крест-накрест. Потом накрыла ими рот. Затем отняла и заголосила. И только потом, наконец, забрала мальчика.

– Сереженька!

Сзади послышался топот. Еще две женские растрепанные головы.

– Сыночек!

Червинский без приглашения прошел за ними в дом. На глаза тоже навернулись заразные слезы. Нет, на сей раз не по своей дочери – по чужому счастью. Стирая их, бывший сыщик закурил папиросу в кресле темной гостиной.

Странное состояние. Вдруг исчезли все мысли, замолчали все голоса. Он сидел очень долго, сам того не осознавая. Темноту за окном совсем рассеяла светлая серость, когда о нем наконец вспомнили.

Взъерошенная, опухшая от слез, молодая дама в халате наизнанку, наспех накинутом на ночную рубашку, смеялась, как сумасшедшая. 

– Как же мне вас благодарить, сударь? Я потеряла надежду увидеть сына. Даже мертвого. Его ведь не нашли на том жутком участке... а он... живой! Вечно буду за вас молиться...

Показывать ли ей фотографии?

– Сударыня, мне нужно рассказать вам, где я его нашел. Думаю, вместе с вами и другими родителями мы сможем добиться справедливости...

Она отмахнулась.