Безымянные

– О чем ты говоришь, брат? Жандармы весь город перевернули, в каждый дом, поди, наведались. Тут, в пекарне дважды были… Чудом пронесло! Это хорошо еще, что в цирюльню не заглянули. Но и нам, увы, там теперь никак нельзя появиться.

Надо запомнить. А что уж с этим делать – пусть Алекс сам разбирается.

– Пока у нас перерыв, – резюмировал булочник. – Если ты, конечно, не готов…

– Не готов, – Макар резко поднял вверх окровавленные обмотки – и непроизвольно вскрикнул. Острая боль прорезала руку – а с ней и голову, и каждый участок тела.

Ему повезло. Надо только вспоминать об этом почаще. Думать о том, что Алекс мог пытать его – а потом убить. Мог отрезать ухо или нос – и на словах собирался. Передумал: сказал, от дерьмовой болячки тот сам отвалится… А так-то у Макара есть еще правая рука.

А про болезнь ту, поди, самое время лекарке рассказать. Проклятых шалав, которые заразили, она врачевала. Может, и ему чем поможет.

– Что, болит? – участливо спросил булочник.

Макар выматерился и зажмурился, дожидаясь, когда боль ослабнет. Наконец, полегчало.

– Жаль, что всему конец, – выдавил он сквозь зубы.

– Конец, – подтвердил волосатик.

– Ничего такого, – зло зыркнул булочник. – Мы еще соберемся с силами и продолжим.

– А голова? – что есть мочи изобразил надежду Макар.

– И до головы доберемся. Не тревожься. Зиму только переждем, а там, вот увидишь, мы еще повоюем.

Макар кивнул. Вытер со лба крупные капли пота. Рука дрожала.

Если рассказ устроит Алекса, может быть, он все же позволит не прислуживать в доме сегодня ночью? Даст хоть немного прийти в себя?

Но нет, с чего бы? Он и так проявил невиданное для него милосердие. Так что уж как-нибудь, а придется терпеть. Надо просто утешиться тем, что спать страшновато. Стоило закрыть глаза, как Дашка являлась.

Макар нахлобучил шапку – совсем холодный день на дворе. Коряво застегнул, промахнувшись петлей, пуговицы тулупа. 

– Пойду я…

– Я тебе булок дам. Пустых. И будь осторожен – и сам не высовывайся, и нас не подставь.

– Да знаю…

Булочник встал, намереваясь идти в пекарню.

– А как там Татьяна Васильевна? – все-таки вспомнил чертов волосатик.

А вот Макар о ней думать совсем не хотел.

Хорошо, если на проклятой руке все и кончится, и Алекс потом простит.

Он вообще-то многое прощал, что бы там о нем со страху ни трепали. И о людях заботился. Никто ни в чем не нуждался. Свободу, опять же, давал – оттого и чужие к нему стягивались, и чем дальше, тем больше. Но вот предательство еще никому не спустил.

И все из-за проклятущей бабы! Как будто мало в овраге своих потаскух.

– Товарищ?

Макар очнулся.

– С ней все хорошо. Ну как… Печалится очень. Плачет – жаль ей товарищей. А так – все в порядке.

– Она с тобой ведь живет?

– Да, – ну, скорее Макар жил там же, где и она – о том, чтобы когда-нибудь в дом вернуться да матери показаться, и речи быть не могло.

– Нет, Боря, оставь. Вижу, что ты хочешь, но нельзя нам так рисковать. Ничего передавать не будем.

– Да ладно, чего там… Уж передам. Да только в булки совать не надо. За пояс засуну.

– Там-то сразу и найдут, если схватят. А про булки – пусть еще догадаются. К тому времени ты придумаешь, что с ними сделать.

Дрожа от лихорадки и еще невесть чего, Макар отправился домой, и не только с рассказом. Повезло, все ж таки. 

Записка, поди, опять зашифрована. Но он уже, с помощью их сообщницы, начал соображать, что там к чему. Прочитать и объяснить сумеет.

***

К дантисту Червинский явился мертвецки пьяным. Едва на ногах держался – на коврик рухнул камнем.

Хозяин заведения не одобрил. Сказал, что если смешивать, то или вовсе не проймет, или совсем подурнеет. Первое – это плохой вариант. А вот от второго Червинский бы не отказался. Все, что угодно, лишь бы только слегка отпустило.

Рядом – только один забулдыга. Тот, видно, с ночи гостил – душой в другой мир на время переселился. Вот и отлично. Никто не видел, как по щекам бывшего сыщика текли слезы.

Первым делом нужно было взять револьвер, что годами без дела пылился в ящике комода. Червинский умел с ним обращаться, но, даже служа в полиции, никогда не стрелял по живым целям. Зато, когда тренировался, по мишеням попадал ловко.