Безымянные

Затягиваясь дурманящим дымом, он представлял другого, правильного себя. Того, кто заслуживал уважения. Того, кто никогда не упал бы на самое дно. Того, кто смог бы защитить хотя бы свою семью.

Тот, второй Червинский, тайно взяв револьвер, поцеловал бы жену и детей. Сказал бы им, что они прекрасны – увы, настоящий говорил такое нечасто. Будто не хотел, чтобы домашние от похвал зазнавались. Будто боялся, что, если они об этом услышат, то на их фоне муж и отец станет выглядеть совсем уж ничтожно.

Да, он сказал бы, что любит их – всех вместе и каждую по отдельности. Ольгу, сжавшуюся в комок на полу. Катю, которая, заливаясь слезами, искала успокоения у безутешной матери. Перепуганную, ничего не понимавшую Алю – она кричала и топала ногами, как младенец… А потом бы сыщик вышел на улицу, позвал извозчика и поехал бы в дом Сиротина.

Жаль, что дочери гласного жили отдельно... Конечно, они невиновны, но вряд ли бы это им помогло.

Так что он бы прямиком направился к их отцу. Но прежде, чем пробить его высокий лоб, второй Червинский бы задал единственный вопрос – зачем?

А потом в этом проклятом городе стало бы одной мразью меньше.

Но после и второй, исправленный, Червинский смалодушничал бы и отправился вслед за Сиротиным. Это избавило бы от наказания – и людского, и совести.

И совсем неважно, что ждало бы его по ту сторону. Тем более, там ничего и нет… Иначе как бы все эти дети оказались закопанными на пустом участке?

Но настоящий Червинский ничего подобного не сделал. Он лишь пил, курил опиум и лил слезы, кляня себя за трусость и безволие.

А еще улизнул из дома, чтобы не утешать рыдающую жену.

Он мог надеяться, что бывшие коллеги – те самые, кто всегда был так лоялен к наихудшим преступникам – вдруг найдут управу хотя бы на одного из них. Что хотя бы раз они покарают убийцу – охотника на безымянных детей.

Мог, но не надеялся.