Страница 95 из 130
Задыхаясь, я остановилась. Похоже, мне просто не разрешают подойти. Я поежилась – возникло ощущение, что на меня неприязненно смотрит невидимый хозяин булочной.
Ну что ж, если двигаться нельзя, то и не буду. Я скрестила руки на груди и стала разглядывать лежавшую на прилавке сдобу, словно только это меня интересовало. Стоять и глазеть я могу долго. Насладившись видом разнообразных пирожных, лежавших на деревянном подносе, я лениво обвела взглядом все помещение. Запрокинув голову, посмотрела наверх и заорала от ужаса.
Под потолком раскачивались мертвые освежеванные змеи. Будто услышав мой крик, одна из них сорвалась. С омерзением стряхнув с себя ее тугие кольца, я отбросила ее подальше… и только тогда поняла, что это никакая не змея. А просто цепочка сарделек, плотных, аппетитных. Стоило мне потянуться к ним, как сардельки исчезли. То ли уползли, снова став змеей, то ли просто растворились в воздухе. Была ли это ирония невидимого хозяина или его раздражение?
Мои размышления о сардельках были прерваны звуком тяжелых неторопливых шагов. Оглянувшись, я увидела выходящего из–за прилавка детину. Он был на голову выше меня и в ширину почти такой же, как в высоту. На щекастом лице застыло выражение крайнего добродушия. Одет он был во все белое. Поначалу я приняла его за булочника, но, остановившись напротив меня, детина ловко выудил из воздуха мясницкий разделочный нож.
Я подумала, что сейчас его блестящее лезвие вонзится в меня, но нисколько не испугалась. Скорее, мне было любопытно. Как будто я смотрю незнакомую пьесу в театре.
Детина в белом вознес нож, торжественно задержал его на пике размаха и со всей силы воткнул клинок в собственный пухлый живот. В низ живота. И медленно, с усилием повел вверх, вспарывая свое тело и нарядную белоснежную рубашку. Отрезанные пуговицы с сухим стуком падали на пол.
Детина довел разрез по середины груди и выдернул нож. Алые капли веером брызнули в воздух. Мясник снова воткнул в себя нож и провел еще один разрез, наперекрест первому. Потом он отбросил нож. Погрузив пухлые белые пальцы в рану, он потянул в разные стороны. Кишки и покрытые слизью органы вывалились из разверстого чрева. Кое–что шлепнулось на пол, а печенка закачалась на уровне колен, как чудовищный маятник.
На краях раны, под светлым слоем жира краснело мясо – теплое парное мясо. Мой рот наполнился слюной. Я смотрела на несчастного и видела в нем только мясо, которым можно наполнить желудок.
Негромкий низкий стук заполнил булочную. Стук сердца… только не моего. Осознание этого помогло мне разобраться и с чувством голода. Оно тоже было не моим.
Чужой пульс заколотился так, что у меня заложило уши. Распотрошенный детина шагнул ко мне.
– Не смей!
Но где там, остановить его я не могла. И пошевельнуться не могла. Противный липкий страх сковал мышцы.
– Нужно оставаться спокойной, – напомнила я себе напутствие Невена.
Оцепенение как рукой сняло. Я отпрыгнула в сторону и вышмыгнула в очень кстати подвернувшуюся дверь.
И оказалась, по всей видимости, в борделе. Здесь царил дымный полумрак, на столиках, среди кружек и бутылок, извивались полуголые танцовщицы. Несмотря ни на что, тут было уютнее, чем в булочной. Во всяком случае, напряжения в воздухе не чувствовалось. А на то, что лица у девушек меняются при каждом их движении, можно было не обращать внимания.
Я уже приметила себе уютное кресло в темном углу, как вдруг, то ли пол заведения провалился, то ли потолок упал. А вернее, меня бросило в следующий сон.
Мгновение я будто застыла в воздухе, глядя на белую паутину. Тонкие пересекающиеся линии, казалось бы, ничего особенного. Но даже в булочной я не испытывала такого ужаса. Ужаса и ненависти. Бессильной и оттого особенно яростной.
Я знала, что эти чувства не мои, не могут быть моими. Но злоба текла во мне, как кровь, и ледяное отчаяние поселилось там, где сердце. Безнадежность казалась овеществленной, она причиняла физическую боль. Я едва могла дышать, на глазах выступили слезы.
Чтобы покончить с этой болью, нужно было сделать одно из двух – убить или умереть. Но я не могла.