Спасти химеру

– Радуйтесь, что мы не идем через старую пыточную, – сказал Кевер, когда я остановилась перед особенно мерзкой лужей жидкой грязи. – Раньше, прямо под комнатой дознания была яма для, гм, не выдержавших допроса. Трупы кидали туда и переслаивали известью. Запашок, конечно, был еще тот, но он играл на руку допросчикам. Язык быстрее развязывается, когда вокруг мертвечиной воняет. Но палачей, само собой, быстро купили. И прямо из трупной ямы был прорыт ход наружу. Продажный допросчик объявлял клиента мертвым, того сбрасывали вниз – и, ползком, ползком к свободе. Мимо изъеденных известью трупов тех, кому не хватило денег. Но вы не бойтесь, мы этим путем не пойдем.

– Спасибо и на этом, – пробормотала я.

 

Долгий переход завершился в подвалах ратуши. И такими они показались чистыми, сухими и уютными!

Гераго в подвалах не было видно, и мы спокойно поднялись наверх.

Эту сторону ратуши я еще никогда не видела. Раньше я побывала, как оказалось, лишь в помещениях для посетителей и служащих. А тут были и комнаты, где жили семьи градоначальников. Богато обставленные, интерьер каждой в своем цвете.

Мы прошли небольшую курительную, где стены и диваны были лавандового цвета, а пушистый ковер – серо–синим, миновали узкий зал в оранжевых тонах и оказались в красной гостиной. Тяжелые темно–бордовые шторы закрывали окна, за которыми кружилась метель гераго. К сожалению, эти окна выходили на улицу – а как мне казалось, хозяин химер наверняка выбрал себе закрытый, укромный внутренний двор.

Кевер подошел к вишневого цвета пианино и коснулся пальцами клавиш. Он бегло проиграл простенькую мелодию с навязчиво повторяющимся рефреном – такие обычно играют в барах для развлечения непритязательной публики. Трам–пам–пам, пам–парам–пам.

Почему мне почудился в ней надрыв?

– Приготовьте огонь.

Кевер остановился на середине аккорда. Пианино как–то обиженно всхлипнуло–скрипнуло. Мальчишка перехватил поудобнее свою флягу с зельем Ингера и ногой толкнул неприметную дверцу в углу комнаты. За ней обозначился темный лестничный пролет.

Мгновение ничего не происходило, а потом из мрака стали медленно, словно в торжественном танце, выплывать гераго.

– Вперед, быстро! – скомандовал Невен.

И мы рванулись по лестнице, перешагивая через две–три ступеньки. Темнота сменилась серой мглой, затем – белой. Легких коснулась знакомая влажность тумана.

– Давай факел! Сжигаю! – крикнул Кевер.

– Нет, не сейчас! – проклятье, от вопля у меня сбилось дыхание. – Тут прорвемся и так!

И мы прорвались. В какой–то момент впереди обозначилось тусклое сияние, а немного погодя мы оказались в просторной комнате. Широкие стрельчатые окна выходили на улицу.

– До вида на двор еще целая анфилада, – предупредил Кевер на ходу.

– Так веди быстрее, пока не встала химера. Начнем жечь гераго – ведь все вокруг спалим!

– Ох, уж об этом–то не переживайте!

Кевер одним движением свинтил крышку фляги.

Зелено–огненный вихрь разметал влажную мглу тумана. Короткие вспышки – горящие гераго – выглядели странным фейерверком. Искры вились в воздухе. Кевер размахивал факелом и его пламя казалось гривой обезумевшей лошади.

– Не останавливаться! – кричал Невен.

И мы не останавливались.

Вперед, вперед, жар в лицо, дышим пеплом, черная полоса жженого за нами. Роскошные ковры и вышитые шторы исчезали в пламени. Корчились герои и короли на гобеленах. Покрывались копотью белоснежные фарфоровые вазы. Темнел кровавый рисунок грибка на стенах. Шерстяные покрывала на диванах вспыхивали, распространяя вонь, неохотно занимались шелковые портьеры.

А туман давил пламя, как удав кролика. Взметался желтый огонь, гудя, набрасывался на старинные прекрасные вещи – но скоро погибал. Сначала становился оранжевым, потом багровым, а потом оставался лишь едкий дым.

Это играло нам на руку, пожар тут был бы некстати. Но почему–то мне казалось, что локхе хихикало бы, если бы могло, глядя как быстро наши усилия превращаются в смрадный дым, так быстро смешивающийся с туманом.

Наконец, мы оказались в длинной узкой комнате без окон. Она походила на туннель или склеп, хотя на самом деле была святилищем. У дальней стены возвышалась статуя Праотца, по левую и правую руки стояли деревянные фигуры девушек, держащих в руках чаши. Каждая чаша была наполнена крошевом селдских кристаллов, и казалось, что в каждой горит бледно–лиловое тусклое пламя. Невеселое и безжизненное.

Гераго тут почти не было, но Кевер решительно ткнул факелом в одну из чаш. Старое дерево занималось нехотя. Сын градоначальника стоял и ждал, пока наконец яростное, оранжево–багровое пламя не затмило слабое сияние кристаллов.

– Не останавливаться!

И я неслась по узкому проходу, и силком толкала Кевера вперед. А сама думала – правильно, уничтожить это мерзкое мертвое сияние. Селды умерли, и не извращение ли хранить трупы их кристаллов. Мы живы и нам нужен живой, сильный, беспощадный огонь!

Наверное, я заразилась настроением Кевера.

В углу святилища оказалась маленькая дверь. Закрытая. За ней – лестница, без тумана, без гераго. Мы, еще во власти лихорадочной гонки, преодолели ее в несколько прыжков.

Наверху был маленький кабинет. Ни тени роскоши. Голый пол, простые стеллажи у стен, письменный стол из сосны и плетеное кресло. Широкое окно не закрывали занавески – тем удивительнее было то, что в рамах остались стекла.

– Отлично, тут как раз вид на двор, – сказал Кевер.

Я вдруг почувствовала боль в легких и колотье в боку. Мгновенно радостно–отчаянное возбуждение улетучилось, и на его место пришел страх. Противный, липкий страх, застревающий комком в горле, давящий на виски, заставляющий желудок сжаться. Как тогда, во время долгого марша по подземельям к склепу, где мы собирались устраивать засаду.