Страница 100 из 130
Нет, никакая дверь не открылась.
Деревянная стенка, в которую я билась, стала скрипеть под ударами. Я остервенело кидалась на нее снова и снова. Руки жгло, и, кажется, по ним текла кровь.
Наконец, дерево с хрустом проломилось. Я полной грудью вдохнула хлынувший в мою камеру воздух. Он был слишком теплым и сладко–соленым, с едва заметной ноткой гниения.
Боли я больше не чувствовала, поэтому спокойно расширила окровавленными руками дыру. И вылезла наружу.
Ох, оказывается, все это время я мужественно сражалась со старым шкафом. Большой и громоздкий, он был отделан древесиной разных цветов. В другое время и в другом месте я бы обязательно оценила затейливый орнамент, украшавший дверцы. Но сейчас я лишь отметила, что в этой комнате шкаф был единственным предметом.
Два окна были ослеплены – забиты досками. Со стен клочьями свисала некогда дорогая обивка из синего шелка. Паркет сплошь прогнил, почернел.
Осторожно ступая по подозрительному полу, я поспешила выйти из комнаты. И оказалась на лестничной площадке, где было ничуть не лучше. Каменные стены цвета охры тут и там уродовали красно–коричневые пятна, видимо, потеки ржавчины. Деревянный пол – весь в черных метках жучков.
Я шагнула к винтовой лестнице, надеясь побыстрее выбраться из этого дома, и тут все изменилось.
Очень густая, маслянисто поблескивающая жидкость вишневого цвета потекла по паркету. Огонь в плафоне на стене погас, и лестничную клетку залило тусклое красноватое сияние. Оно исходило от пятен на стенах. Они же начали наливаться цветом, набухать и двигаться.
Половицы скрипели под ногами. Того и гляди провалюсь вниз.
Я схватилась за дубовые резные перила. Они оказались теплыми – и мягкими. Будто были небрежной подделкой. Будто текстуру дерева просто нарисовали на чем–то другом.
На плоти.
Пятна на стенах лопались, как перезревшие плоды. Из них медленно вытекала густая кровь, ручейками извиваясь по неровностям. Закусив губу, я заставила себя дотронуться до стены. Она тоже оказалась живой на ощупь.
Всеми силами стараясь не удариться в панику, я продолжила спускаться. Я была на середине лестницы, когда заметила, что окровавленные стены слегка пульсируют. Мерно и неспешно. Словно кто–то дышит.
Комната внизу, несомненно, была гостиной. Но тут дом выставил напоказ свою сущность, ничем не прикрываясь.
Стены – кровоточащее мясо, кое–где покрытое желтой кожей. Потолок – какая–то синеватая пленка. Диваны – бугристые, светлые, как поверхность почек. Столик в центре комнаты, самая невинная вещь, из белых костей. И на нем часы. Вздрагивающий комок, отбивающий время жизни. Сердце.
Завороженная, я подошла к столику. Сердце на нем билось медленно, куда медленней моего, сейчас отчаянно колотящегося о ребра. Но пока я смотрела, оно начало ускоряться.
– Я заставляю тебе биться чаще? – прошептала я.
А оно уже колотилось, неистово, бешено, размазывая кровь по белой костяной поверхности столика. Уже как мое, нет, быстрее. И еще быстрее.
И тут мой пульс участился. Словно стал догонять дергающееся передо мной сердце.
Проклятье!
Возникло чувство, что кто–то невидимый сейчас хохочет надо мной. Да, если вы думаете, что заставляете других играть, подумайте еще – может, все наоборот.
Сердце на столе сокращалось так быстро, что от него стали отпадать частицы плоти. А потом оно разорвалось.
Я проснулась в холодном поту. Через зазор между занавесками пробивался неяркий свет – значит, уже новый день.
Вытерев испарину со лба, я выползла из кровати и потащилась в ванную. Что поделаешь – многим жителям Кариона теперь снятся кошмары, и Ночной охотник будет неизбежно в них попадать.
Впрочем, уж лучше чужой кошмар, чем свой. А мне после признания карлика вполне могло присниться что–нибудь мерзкое и жуткое этой ночью.
Я поспешно переодевалась в своей комнате, а из головы не выходили слова Вика. Выплюнув мне в лицо свое признание, он прижался лбом к стеклу и замолчал. А я тогда стояла и пыталась придумать, как же мне полагается реагировать. В конце концов, пожала плечами и пошла к себе, готовиться к предстоящему спуску в подземелье.
Что ж, если его матерью была нечисть, это объясняет его дар. Праотцы, никогда бы не подумала, что такое возможно.
Я застегнула последнюю пуговицу на блузке из черного шелка – раз уж она нашлась в шкафу, отчего бы не одеть, – затянула пояс темно–серых суконных штанов.
И страшно даже подумать, каким образом обдериха забеременела от Зога.
Передернув плечами, я с размаху нахлобучила на голову шлем. Глухое забрало, выдающееся вперед наподобие волчьей пасти, полностью закрывало лицо – а в придачу, и меняло голос. Теперь я словно говорила из глубокого колодца. Конечно, с Ингером все равно лучше много не болтать.
Так, дальше. Грубые замшевые перчатки, солдатские сапоги, длинный широкий плащ из серой шерсти. Охотничий нож в потертых ножнах – подарок Фарреса “на всякий случай”.
Отлично, теперь меня и мама не узнает... то есть, не узнала бы, если б была жива.
Я безотчетно подняла руку, потереть лоб, и ударилась пальцами о сталь шлема.
Да что это со мной? То из–за Невена чуть не забилась в истерике на совещании у Варда, то вот теперь одна мысль о том, что мои родители мертвы, заставляет меня забыть, где я нахожусь и что на мне надето.