Страница 82 из 135
Вскоре он обнаглел настолько, что принялся менять царей. Отравил Артахшассу, потом убил его сына со всей семьёй, не пощадив даже маленьких детей. Багавахья нуждался в царе, который полностью подчинился бы его воле, позволив править из тени. Подходящего кандидата он увидел в сатрапе Армении Арташту[6]. Тот, хотя и происходил из боковой ветви рода Ахеменидов, о царской диадеме не помышлял, однако стараниями Багавахью вскоре оказался единственным законным претендентом на престол и принял тронное имя – Добронравный, Дарайавауш, Дарий.
Евнух добился своей цели, но торжествовал недолго – Дарайавауш, с виду человек мягкий, слабовольный, на деле оказался не так прост, как думал египтянин. Управлять им никак не получалось. Багавахья попытался исправить ошибку, приготовил яд и на пиру слуга поднёс царю царей чашу с отравой. Добронравный государь взял её, отыскал глазами Багавахью... Было в его взгляде что-то... острое, как нетупеющий кинжал, из тех, что куют в Дамаске. Багавахья похолодел. Царь улыбался. Он знал.
"Прими эту чашу в знак моего признания твоих заслуг, друг мой".
"Это великая честь", – проговорил евнух, посерев лицом и медленно выпил, не отрывая безумного взгляда от доброжелательной улыбки царя царей.
Фраат-сириец, один из псов Багавахьи, от смерти своего господина ничего не потерял. Он балансировал на лезвии ножа ещё более ловко, чем покойный евнух. Хотя и не с таким размахом.
Через несколько лет службы Фраата "разоблачили и завербовали" сатрапы Лидии и Фригии. Сириец оказался столь ловок, что ни один из его господ не догадался о том, что он не единственный "работодатель" поставщика самоцветов. Кстати, торговля камушками – сама по себе чрезвычайно выгодна. Они всегда в цене, возить, сохраняя от всевозможных дорожных неприятностей, довольно просто. Казалось бы, зачем продолжать рискованное ремесло лазутчика? Не будет ли разумно, сколотив состояние, сойти с этого невероятно опасного пути?
Нет, невозможно. Столь ценную рыбу из сетей не выпускают. Разве что сбежать в какие-нибудь дикие края, населенные дремучими варварами.
Ещё задолго до смерти Багавахью дальновидный подсыл разглядел на доске петейи[7] фигурки нового игрока, оценил его ходы и понял, что дальнейшая игра цветами персов бесперспективна. Когда Артавазда, Мемнон и Ментор бежали от гнева Дария к Филиппу, Фраат, к тому времени практически влившийся в свиту опального сатрапа, последовал за ним и незаметно, под именем киликийского купца Ксантиппа (миксэллина-полукровки с изрядной долей варварской крови) вплёлся в сеть, которой македонский царь постепенно опутывал соседей.
Услугами Ксантиппа-Фраата-Фратапарны, не пренебрёг и Александр, а вслед за ним и Антигон. Правда сам Монофтальм о существовании искусного лазутчика даже и не подозревал.
В Милете Птолемей устроил себе резиденцию в здании Булевтерия. Спустя четыре месяца после штурма уже ничто не напоминало, что здесь шагу нельзя было ступить, не запачкавшись кровью. Давно убраны трупы, развороченные телеги и бочки, которыми персы пытались остановить антигонов девятый вал. Чисто все, умиротворённо. Как и не было осады.
– Какой-то купец просит приёма, – доложил начальник стражи, – назвался Ксантиппом из Тарса.
– Пусть войдёт.
Во время раскола, когда Парменион принял решение возвращаться на родину, хитроумный и дальновидный Гарпал, помогая Эвмену с погрузкой царской канцелярии в обоз, присвоил часть архива, где содержались записи о катаскопах. Кардиец, глубоко подавленный случившимся, сразу пропажу не заметил, а потом всем стало не до того. Птолемей те записи внимательно прочёл, и имя киликийца сразу же всплыло в памяти, вытянув за собой из её тёмных глубин всю подноготную лазутчика. То, что Ксантипп позволил узнать о себе Эвмену и то, что кардиец счёл нужным доверить папирусу. Самого купца Птолемей, конечно же, видел впервые.
Рост средний. Не слишком широк в кости, но и не худ. Волосы тёмные, аккуратно подстриженная борода. Возраст на глаз определить сложно – от тридцати до пятидесяти лет. Особых примет нет.
Птолемей сидел за рабочим столом. Купец стоял перед ним в трёх шагах и не произносил ни слова. Оба оценивающе смотрели друг другу в глаза. Купец ожидал, когда заговорит большой начальник.
– Я хилиарх Птолемей, сын Лага, – представился Лагид, сделал паузу и продолжил, – назови себя и говори, что ты собирался сообщить мне.
– Господин беседует с недостойным Ксантиппом из славного города Тарса, что в Киликии.
– Ксантипп из Тарса... – протянул Птолемей, – а ещё Фратаферн из Харрана, Фраат из Дамаска.
Лазутчик и глазом не моргнул.
– Господин видел Ксантиппа прежде?
– Нет.
– А Ксантипп видел господина.
– Где?
– При дворе Филиппа. Среди друзей молодого царевича.
Птолемей помолчал немного и спросил:
– Ты искал встречи. Я слушаю тебя.
Ксантипп молчал.
– Я жду.
– Раз господин знает столько имён, он, наверное, догадывается, какие сведения недостойный скромный купец может сообщить.
– Догадываюсь.
– Эти сведения дорогие и не для всякого уха.
Птолемей поднял бровь.
– Ты что-то дерзок, купец.
Ксантипп низко поклонился, не по-эллински, на персидский манер.
– Ксантипп лишь ничтожный слуга македонского царя и только его доверенному лицу может раскрыть свои уста.