Страница 94 из 122
— Нет. — Александр снова покачал головой. — Это не так. Заплатил… Я не думал об этом. Оставь, это опасно, ты можешь погибнуть.
— Разве это не лучший выход для вас обоих?
— Не такой ценой. Оставь это.
Александр снова спрятал лицо в ладонях — теперь для того, чтобы скрыть, что происходит в душе. Любовь к Павсанию стремительно летела вверх на одной чаше весов, а другая неслась вниз, перевешивала: там был Гефестион, там были Миеза и тринадцатилетний храбрый мальчик, бесстрашно зависший в десятках локтей от земли, желающий во что бы то ни стало достать золотые листики из венка статуи богини Ники, доверившийся такой же детской руке, словно это была несокрушимая твердь; там были холодная зима и два подростка, опьянённых свершающейся любовью, её первыми наивными опытами; там были первые снесённые головы врагов и метко пущенное копьё, поразившее мчащегося к Александру меда. Всё первое, всё впервые… Синие глаза, каштановые волосы на подушке, кулаки Гефестиона, отстаивающего святость Александра, ни самому Александру, ни борцу за непогрешимость не нужную, бессонные ночи, умные речи и болтовня ни о чём, серебристый смех, бессчётные поцелуи, безжалостно смятая ещё одним свидетельством вечной любви трава…
Четыре года — и два последних в раздвоении, которое так успешно удавалось скрывать! Павсаний вошёл в жизнь Александра вторым и не рвался к сияющим вершинам единоличного господства — Александр принял это как само собой разумеющееся и в чём-то оправдывающее измену Гефестиону: ведь это был просто отход. Отступ, исключение, лишь подтверждающее общее правило. Павсаний вечно попадал в неприятности, большие и малые: то его трясло в лихорадке, то его избивал Филипп, то Аттал учинял над ним гнусное насилие — Александр сочувствовал и стремился помочь, сострадание запустило когти в юное сердце и не захотело отпустить его; кроме того, царевич должен был показать, что он лучше своего отца; а ещё во время изгнания Александра Павсаний, оставшись один, стоически это выносил и держал и наследника престола, и его мать в курсе всего, что происходило в Пелле, — за это нельзя было не быть благодарным. А эти доверчиво распахнутые глаза, простодушное восхищение, шапка тёмно-золотистых кудрей, беспомощность перед своей любовью! И что же было в ответ? «Ведь не только снисхождение и жажда плоти, — мучился царевич. — Но того я люблю больше. И сознаю это сейчас, и снова предаю — уже второго, Орестида. Проклятье!»
Когда Александр отошёл от болезненного забытья и снова отнял руки от лица, то обнаружил, что остался в комнате один. «Ковёр заглушил звук шагов, — как-то безразлично отметил он. — Ушёл. Наверное, правильно: сейчас мне видеть его — худшее из зол». И царевич застонал: к ноющему сердцу прибавилась раскалывающаяся голова. Александр наспех оделся и, бессильно привалившись к косяку, кликнул раба:
— Элиав, Горгия приведи!
Служителя Асклепия, уже отошедшего в царство Морфея, растолкали. Вышагивая к пациенту, Горгий в сотый раз давал себе обещание уйти с почётной, но такой беспокойной должности; даже в храме бога врачевания забот по службе наверняка будет меньше, чем возни с венценосным Филиппом и его наследием.
Увидев Горгия, Александр повалился на ложе и страдальчески простонал:
— Голова…
Горгий удивился несказанно:
— Сале, Херонея, Навпакт, в Иллирии больше года — и ничего! Ты же здоров как бык! А тут, дома, в тепличных условиях — мигрень, как у сорокалетней старой девы. О боги, мир перевернулся! — И лекарь полез в свою сумку за уксусом.
Конечно, после того, как семейный доктор снял самую жгучую боль, на первый план снова выступили сердечные раны. Стыд, раскаяние, боль за свою измену — и Гефестиону, и Павсанию, боязнь за дорогу первого, убеждённость в невиновности второго, неви́дение верного выхода — всё мучило, жгло, терзало и рвало. Александр метался на ложе до рассвета и никак не мог сообразить, кого бы сейчас он хотел видеть рядом. «Да что же он меня так мучит! Ведь Павсаний ничего не требует… Ну да, Павсаний принадлежит мне, а я принадлежу Гефестиону — это его право. Как же мне вернуть тебя, как прощение вымолить? Любовь моя синеглазая…».
Поутру в опочивальню к чёрному как туча, с покрасневшими после кошмарной бессонной ночи глазами царевичу заявился Филипп и с явным удовольствием оглядел поредевшую утварь.
— Хе-хе, а какие хорошие вазы были-то! И ценные! Одни убытки от обманутой любви! Гефестион, как понимаю, не скоро здесь снова появится?
— Это ты? — выдавил Александр, с ненавистью смотря в единственный глаз родителя. — Ты донёс?
— Я? При чём здесь я? Я, наоборот, отводил от тебя великий гнев, трахая Павсания. Сам виноват. Это ты, ты, сынок! — И, гаденько посмеиваясь, отец вышел из комнаты.
Царевич проводил с той же жгучей злобой во взоре ненавистную фигуру. «Да чтоб он сдох, такой отец! Наградили боги!»
Гефестион гнал коня в Миезу и не мог дать себе отчёта в том, почему желание вернуться в место, где расцвела его любовь, засело в его голове. Он не думал, не рассуждал, стремился избавиться от любого даже подобия работы ума. Хотел ли он достичь того места, где был счастлив, и убедиться в том, что хотя бы оно, в отличие от его любви, сохранилось в неприкосновенности, хотел ли он повидаться с Марией и услышать от неё слова утешения, хотел ли предложить ей стать его женой — это Гефестион не держал в голове. Он просто бежал прочь от ненавистной столицы, от предательства. «Барская любовь, барская любовь — вот она тебе, залейся!» только и стучало в выключенном сознании.