Страница 93 из 122
Четыре глаза, голубые и тёмно-каштановые, выстроились в одну линию, рыжеватые кудри тёмного золота смешались с волнистыми светлыми прядями, оба лица смертельно побледнели — тоже в один миг; Павсаний медленно сползал с тела Александра. «Осторожно, он думает о его ощущениях и сейчас» пролетело по краю сознания Гефестиона. Левая рука царского этера легла на плечо царевича, Павсаний как бы отодвигал любимого, хотел перебраться через него, чтобы оказаться ближе к обманутому и принять на себя первый удар его ярости, но Александр догадался о замысле и решительно двинулся на ложе к его краю, отстраняя Павсания в сторону, подальше от остолбеневшего преданного любимого; теперь царевича и Гефестиона разделяло несколько локтей.
— Это совсем не то, что ты думаешь, — скороговоркой пролепетал Александр.
Гефестиона наконец прорвало:
— Совсем! И совсем не то, что я вижу, да? «Если ты изменишь мне, я убью тебя», — несчастному удалось вложить в эти слова изрядную долю издёвки. — Да лучше бы я тебе изменил, да лучше бы ты убил меня, чтобы я сдох и не видел всего этого! Ты грязный предатель, похотливая дрянь! А я, я, слепец, думал, что твоим клятвам можно верить! После всего, что было! Да как ты посмел! — Гефестион схватил стоящую близ него вазу, запустил ею в Александра, даже не примериваясь, и, конечно, не попал; Александр и Павсаний только отклонили головы от летящей в них утвари — снова одновременно. Эта симметрия уклонившихся от броска привела сына Аминтора в ещё бо́льшую ярость: грязный предатель и его сообщник действовали, бледнели, двигались одинаково, это невозможно было вынести!
Александр подлетел к преданному — как был, совершенно обнажённым и ещё возбуждённым.
— Гефа, подожди, это… всё не так, я тебя…
— Заткнись! И не подходи ко мне! — взревел Гефестион, заставив Александра остановиться в шаге от себя. — Не хочу больше слушать твои лживые уверения! Нахлебался уже, сыт по горло!
Желание, предназначенное другому, запах, который Гефестион вдыхал тысячи раз, так хорошо знакомый запах любимого тела в моменты близости, стыд за свою поверженную веру и муки ревности — отчаяние топило мозг, разум отказывался воспринимать свершившееся, глаза не хотели смотреть на свой позор, на этот вертеп разврата, в который превратилась опочивальня, напоённая раньше чистой искренней любовью, на прежде такое родное лицо, но Гефестион смотрел, впечатывал в сознание, в сердце ужаснейшую в своей жизни ночь, картину за картиной.
— Прости меня! — Александр сделал ещё одну попытку, робко протянув руку к своему этеру. — Разве семь лет…
— Шесть с половиной и ни дня больше! — Гефестион с омерзением оттолкнул предложенную руку, это воззвание к прошлому счастью, утерянному ныне навсегда. — От тебя разит развратом и мерзостью! Рыскай по конюшням, разгребай навоз, встань в очередь за погонщиками мулов, — наверняка ещё что-то подвернётся!
— Зачем ты так? Это жестоко!
— Чтооо? Жестоко?! Это ты, ТЫ — МНЕ? Набирай себе этеров из объедков со стола твоего отца, ты его достойный наследник! — Гефестион схватил хитон Александра, хлестнул им своего неверного любовника по обнажённой груди, стараясь и причинить как можно больше боли, и унизить его, и только потом кинул одеяние предателю в лицо: — Прикройся, смотреть противно! — Быстро развернувшись, Аминторид снёс резким движением ещё одну вазу, украшающую опочивальню, вылетел в коридор, пнул ногой, закрывая, дверь, ведущую туда, где ему больше не было места, где его уже никто не ждал, и стремительным шагом за несколько мгновений покрыл коридор, желая только одного — покинуть это гиблое место, это средоточие предательства, лжи и обмана, эту обитель грязного изменника.
Александр, одержимый единственной мыслью вернуть любимого и вымолить прощение, бросился было за оскорблённым милым, вчистую позабыв, что был в чём мать родила, но Павсаний подлетел к нему сзади и мягко, но вместе с тем и крепко обнял за плечи, удерживая:
— Не так, да не в этом! Подожди, он сейчас перевозбуждён, вы ни до чего не договоритесь, перетерпи, дай ему время хоть немного прийти в себя! Он выдохнется и станет соображать яснее, примет или не примет, но сейчас… может быть, единственное, что ему нужно, — загнать коня, рухнуть с ног от усталости и забыться, ни о чём не думая. Ты же не знаешь, куда он поедет…
— Я знаю куда, — глухо ответил Александр, — и к кому…
Воцарилось тягостное молчание. Его нарушил Орестид, поднеся царевичу взятый за лезвие кинжал:
— Убей меня и верни его, скажи, что забылся, — он простит.
Александр закрыл лицо ладонями и затряс головой:
— Нет. Нет, я не забылся. Я не забылся — хватит лжи, её и так было уже слишком много.
— Тогда… может быть, мне уехать?
— Нет. Куда ты поедешь? В своё поместье? Собирать урожай, пить вино, жениться и ждать старости? Или в Иллирию, где тебя могут убить? Я сидел там, я видел этих варваров. Да и не можешь ты: ты на службе, ты всё ещё этер Филиппа. Филипп… — Александр отнял ладони от лица, в голове мелькнула мрачная догадка: — А ведь это он! Он донёс. Он рушит мне всё. Из ревности, зависти, боязни, мелочности, своей вечной вздорности. Когда же он сдохнет!
— Он умрёт. — Тёмно-карие глаза Орестида в пламени светильников казались чёрными. — Он умрёт, я тебе обещаю. Он умрёт — и ты скажешь Гефестиону, что заплатил мне.