Страница 90 из 122
— Гефестиона позовёшь. В крайнем случае завяжем невесте глаза и позовём Птолемея.
— Я помогу, — самоотверженно согласился Птолемей, оторвавшись от окорока. — Это по моей части.
— Вот. А тут брак сладится раньше завоевания — ещё лучше. Конечно, надо убедить Пиксодара: пусть не Арридей женится, а Александр. Только вот как?
— А! Я придумал, — оживился Александр, успокоенный тем, что с Гефестионом всё так быстро уладилось. — Мы пошлём к сатрапу Фессала. Он актёр и прекрасно сможет изобразить слабоумного Арридея, его отвисшую челюсть, трясущуюся голову и бессмысленный взгляд, а потом торжественно предложит в мужья не его, а меня.
На том и порешили. Фессал, тоже присутствоваший на пире, был другом Александра и с удовольствием принял предложение: одно дело — играть на публику, говорить заученное, давно известное и совсем другое — вершить политику в высоких сферах!
Прояснившаяся поутру голова помогла понять Александру, что идея со сватовством глупа, что им двигал не столько здравый смысл, сколько упрямство, желание показать себя ровней отцу, заявить, что при устроении таких важных дел, как династические браки, надо учитывать его мнение, и самолюбие, говорившее царевичу о том, что он давно созрел для принятия судьбоносных для Македонии решений. Но дело уже было сделано: гордый возложенной на него миссией, Фессал быстро собрался в дорогу и выехал из Пеллы, история понеслась вскачь…
В пути Фессал столкнулся с Аристокритом — посланцем, отправленным Пиксодаром для ведения переговоров о брачном союзе. Пиксодар снарядил Аристокрита в путь-дорогу после того, как получил ответ Филиппа на своё предложение: царь Македонии написал, что ничего против свадьбы не имеет и будет рад женитьбе сына. Премного удивлённый тем, что дочери его властителя может быть предложен другой муж, Аристокрит поспешил к Филиппу и стал допытываться у правителя Македонии о степени слабоумия Арридея. Узнав, от кого исходит порочащая его чадо информация, Филипп пришёл в ярость: мало того, что многие именно колдовство и яды Олимпиады считают причиной слабоумия Арридея, так ещё и её сын вмешался — опять наперекор отцу, опять своевольничает, опять сам так решил! Филипп послал за Фессалом стражу, повелев доставить переговорщика в цепях; ничего не подозревавший Фессал, не успевший отъехать от Пеллы на приличное расстояние, действительно был схвачен и привезён в столицу в оковах, после чего царь ворвался к сыну:
— Что ты устроил?! Кто дал тебе позволение лезть в мои дела?! Кто тут царь?! Или ты меня уже похоронил?! Какое право расстраивать мои замыслы ты имеешь?!
— Арридей слабоумен и не может быть ничьим мужем, — ответил Александр, нисколько не побледнев от гнева отца, что Филипп, конечно же, заметил.
— Скажи спасибо за это твоей матери!
— Это не доказано.
— Как и то, что ты мой сын! — не сдержался царь.
— Другого нормального у тебя всё равно нет… Может быть, и моя сестра не твоя дочь и стоит отложить её свадьбу с Александром Эпирским? — парировал царевич, обозначив своей интонацией, что именно оставляет несказанным: снова своё возможное возвращение в Эпир, снова недовольство бывшего любовника Филиппа, стоящего у власти в прилегающей к Македонии на западе стране, снова выход из-под контроля уже приведённых к покорности кланов и племён, как всегда, рвущихся к неподчинению и независимости особенно ретиво во дни смуты и распрей во дворце Пеллы.
— Ты мне ещё погрози… — эти слова Филипп, заставив себя немного охолонуть, произнёс умереннее. — Я никогда не считал варварку достойной для тебя партией. Ты там кувыркаешься со своими Гефестионом и Павсанием — и ни разу не заявлял о желании жениться. И вдруг — с чего бы это? Это всё твои друзья! Они вечно воду мутят! Твой Неарх, твой Эригий! Перепились на очередной пирушке — и свихнулись окончательно! Давно надо было…
Бросив эту неопределённую угрозу, Филипп покинул покои сына, решив Александра не трогать, но его компанию прижать. Неарх, Гарпал, Эригий и Лаомедон были высланы из Пеллы. Гефестиона царь, конечно, не тронул: удалить его значило отправить вслед за ним и Александра.
Еле-еле, кое-как, залатанный наспех, державшийся на честном слове, не утвердившийся вполне мир между отцом и сыном снова развалился. Александру стало предельно ясно, что с Филиппом на узкой дорожке ему не разойтись.