Страница 87 из 122
— Война всё спишет?
— И цель оправдает средства. Как и политика, война — это грязь, а грязное дело нельзя делать чистыми руками. Александр, война — это тот же грабёж, и конокрадство от Херонеи отличается только исполнением и масштабом, но не сутью и гуманнее великих битв в том смысле, что редко сопровождается убийством.
— И это известно. Но, если продолжить твою мысль, можно до абсурда дойти: получится, что писарь, ведущий учёт в лавке, равнозначен Платону, а горшочник, лепящий горшки, творит не менее великое, чем Лисипп, ваяющий прекрасные скульптуры. Нет, масштаб имеет значение, количество переходит в качество и выходит на новый уровень. Чем больше убьёшь, чем больше захватишь, тем более ты велик, тем громче твоя слава. Моя гордость…
— А моя гордость в любви для тебя имеет значение? Почему ты утаиваешь от меня домогательства Павсания?
— Во-первых, сначала для этого надо, чтобы они, эти домогательства, были, а ты этого не знаешь.
— А ты скажи!
— А я не скажу, потому что, во-вторых, есть тайна личной переписки, я не собираюсь выставлять напоказ его чувства, даже если бы они и были высказаны. Ты знаешь степень моей откровенности с тобой, и у тебя не было повода сказать, что она недостаточна. Но из-за подозрений в возможности чьих-то чувств ко мне я не собираюсь переходить границы приличия и щепетильности и позволять себе выставлять напоказ чьи-то тайны, будут они или нет. Даже для тебя.
«А в-третьих, если бы ты только знал, что он любил и ничего не требовал, а "домогательства" шли от меня…» — Александр горестно вздохнул.
Гефестион подошёл к любимому и крепко обнял его.
— Извини, я наговорил тебе много глупостей. Я ошибался, и ты разбил меня по всем пунктам.
В объятиях синеглазого царевич ещё раз тяжело вздохнул, сын Аминтора ощутил, как поднялась и опала грудь Александра.
— За что же? Я знаю, что моя жизнь для тебя драгоценна. — Александр нежно гладил тёмно-каштаноые пряди. — Но мне не хватит просто жизни. Мне нужно будущее, а из эпириотов хорошей армии не создать… или очень долго создавать. У Македонии прекрасные осадные машины, великолепное вооружение, такой опыт… Осада Перинфа и Византия, пусть и была неудачной, оказалась полезной в том смысле, что остались наработанные маршруты поставок провианта, оружия, свежих сил, вся та огромная составляющая войны, без чего немыслимы победы в боях. Я не могу быть на побегушках у Косса, не буду его жалким наёмником. Павсаний пишет, что эллины готовы выставить около двухсот тысяч человек. Это — сила, это — мощь. Мы покроем себя славой, о нас будут писать в учебниках.
— И о нашей любви?
— Это, наверное, в романах… — Александр поцеловал Гефестиона. — Надо только чуть-чуть подождать…
— Я буду ждать… Интересно всё-таки: у твоего отца и дочь Клеопатра, и жена. Две Клеопатры. И Павсания два. Один, правда, уже в царстве теней.
— Александра тоже два: сын и брат пятой жены. Ну да Александров в Македонии куча… Чуть-чуть подождать… Наберись терпения!
А в это время…
…А в это время во дворце Филиппа в Пелле в окружении повивальных бабок металась в муках роженицы Клеопатра. Снаружи, у закрытых дверей комнаты, где она рожала, прислушиваясь к стонам боли, нервно курсировал Аттал. «О боги! Пошлите мальчика! Только бы был мальчик! Моя благодарность не будет знать предела, я зарежу вам и быков, и баранов, я храмы построю, только бы был мальчик!»
Стоны усилились и стали надрывными, перешли в крики, даже закрытая дверь плохо заглушала их. Наконец послышался отчаянный писк и тут же раздался вздох. Аттал, замерев, превратился в изваяние. Что это был за стон? Облегчения? Разочарования? Кто? Кто?
Метнулся к царю услышавший плач младенца раб, Филипп поспешил узнать, кем же приросло его семейство, вышел из кабинета и двинулся к жене. Дверь открылась перед его носом, повитуха с виноватым видом протянула владыке Македонии пищащий комочек.
— Боги! Девка… — Филипп и не думал скрывать разочарование, но для приличия решил изобразить подобие нежных чувств и пощёлкал перед красным сморщенным личиком пальцами: — У-тю-тю! Папочка, — пробурчал он, счёл изъявления отцовских чувств двумя словами достаточными и пошёл к себе, ворча по дороге: — Гм, хорошо, что Александру написал…
Если разочарование Филиппа оказалось умеренным, то отчаяние Аттала границ не знало, пот с красного как рак полководца можно было собирать мисками. «Проклятье! Проклятье! — вопила душа. — За что? Я ли не усердно служил богам, а они скинули меня в Тартар! Я только просил мальчика, их рождается столько же, сколько и девочек, даже больше, у меня изначально было больше половины шансов! За что боги ополчились на меня?! Сколько планов порушено! Когда теперь Клеопатра очухается и родит следующего? Да что же за жизнь такая!»
У Аттала темнело в глазах, где-то на заднем плане в ликующем прыжке взлетел Павсаний и кинулся к себе в комнату — несомненно, строчить полюбовничку, подумал Аттал и не ошибся, а неудачника уже обступили сторонники Александра:
— Поздравляю, Аттал! Наконец-то твои чаяния услышали боги, и у Филиппа появился… то есть, прости, появилась…
— Законный… то есть, прости, законная…
— Наследник… то есть, прости, наследница…