Страница 85 из 122
Филипп в это время сидел в Пелле, ждал, когда сцены царского дворца огласит своим писком вырвавшийся на волю из чрева Клеопатры второй наследник македонского престола, и старался тщательно отслеживать действия первого. Поведение Александра, особенно его отъезд в Иллирию, царя сильно раздражало: ведь Коринфский союз уже посчитал свои объединённые силы, войска уже были готовы выступить, маршруты будущего похода уже прокладывались, но оставлять у себя под не защищённым надёжными гарнизонами западным боком недовольный Эпир и обнаглевшую Иллирию было опасно. Отбытие из Пеллы в это смутное время Филиппа не устраивало, царь прекрасно знал, как часто правителям трудно бывает возвращаться в свой стольный град.
Весной 336 года до н. э. к владыке Македонии в гости приехал старый друг Демарат. Филипп со своим приятелем пил выдержанное вино, трапезничал и говорил о распрях у эллинов, которых Коринфский союз, конечно, примирил, но образумить полностью которых и сам Зевс был не в силах.
— Что тебе до грызни соседей! Посмотри на то, что в твоём собственном доме, — перешёл к семейным делам Демарат.
Филипп пригорюнился, он давно понял, что с таким неблагоприятным для него раскладом надо было что-то делать.
— Дерзкий мальчишка, — пробормотал владыка Македонии.
— Его дерзость — только лишь ответ на слова сам знаешь кого. Любой другой на его месте поступил бы так же. Кто выиграл от вашей распри? На западе — иллирийцы, на востоке — персы, так как твой поход задерживается, здесь — сам Аттал, окруживший себя не то что свитой, а целой армией наймитов.
Демарат был хорошо информирован, Аттал действительно сколотил целую партию своих приспешников, ставших именоваться атталидами и постоянно задирающих сторонников изгнанного царевича, свары нередко переходили в серьёзные потасовки.
Неизвестно, от вина или от вкрадчивого голоса Демарата, но Филипп потёк. Как человек, одержимый одной идеей или одной страстью, закрывает глаза на всё остальное, что творится вокруг, но в конце концов всё-таки прозревает, в недоумении трясёт головой и прогоняет наваждение, Филипп испытал даже некоторое облегчение: вот, другие люди советуют ему пойти на примирение, не в первый раз он это слышит — хватит уже, наигрались, напротивостоялись отец с сыном! Слова Демарата послужили своего рода импульсом, веской причиной для того, чтобы с очей Филиппа спала пелена; царь словно очнулся, избавился от морока, перед ним предстала ясная картина: он не оставит Македонию уязвимой на западе — и Александра Эпирского надо улестить, и иллирийцев приструнить, и сына вернуть.
— И что из этого следует? — буркнул Филипп по-прежнему скептически, но в душе он уже приободрился.
— Что проигрывают в этой ситуации двое: ты и Александр. Помирись, Филипп, помирись! У тебя все дела стопорятся, а время не ждёт.
— Так Александр убежал, сидит в Иллирии и не кажет носа!
— Ты царь, твой полководец спровоцировал раздор, ты мудр, ты старше сына более чем вдвое — сделай первый шаг. А я в память о нашей дружбе в любое время могу выступить послом.
Оставшись один, Филипп стал думать, первым результатом этих размышлений явился приказ об укреплении гарнизонов, размещённых на границе с Иллирией, с обнаглевшими варварами воинам повелевалось не церемониться. После Филипп принялся за письмо «нежному другу», в котором всё произошедшее между бывшими любовниками было представлено недоразумением: Александра никто не изгонял — он может вернуться в любой момент, никаких предварительных условий наследнику македонского престола его отец не ставит; Олимпиаду тоже никто не изгонял — она тоже может вернуться в любое время, она мать наследника, а в ознаменование добрых отношений Филипп предлагает свою дочь, племянницу Александра Эпирского, ему в жёны.
Закончив своё послание, царь Македонии даже позавидовал брату своей пятой жены: надо же, сначала он получил любовь Филиппа, потом — весь Эпир и наконец — царскую дочь. «Мне никто таких подарков не делал», — подумал Филипп и призвал Демарата — на следующий день закадычный друг отбыл на запад с почётной миссией.
Владыка Македонии стал ждать: стояла весна, дорога в Эпир в это время года была долга и трудна, надо было запастись терпением.
Минула неделя, минула другая. В одно прекрасное утро царь Македонии был разбужен поднявшимся во дворце переполохом: у Клеопатры начались схватки.