Страница 84 из 122
Племянник, к своему огорчению, понял, что воевать против Македонии дядя не собирается. Впрочем, и противостояние, дойди оно до вооружённого столкновения, вряд ли Александра обрадовало бы: идти против своей родины — каково это? Наполовину македонянин, наполовину эпириот, он будет стравливать одну свою родину с другой? В царевиче заговорила совесть: его отец, по крайней мере, Эпиру и его царю только помогал и воевать с соседом не собирался. Правда, на Филиппа его собственный родитель Аминта с мечом не кидался…
Так царевич промаялся до лета, не утешали даже благоприятные пророчества, данные оракулом в Додоне, даже Гефестион под боком: он давно стал хлебом, а его не замечают, покуда его хватает, — его истинная ценность познаётся только в отсутствие… Успокаивали лишь письма Павсания, этер просил его не беспокоиться ни о чём: царь умиротворился и выжидает, Павсаний со своей стороны делает всё возможное, выставляет Аттала автором интриг, может быть, и несуществующих, но вполне правдоподобных. Орестид также ласково пенял любимому: ну зачем он, заглянув в его поместье, отдал Энее такую большую сумму? Уверенная, что Павсаний совершил при дворе или в бою что-то невероятное, мать приняла деньги Александра, а ведь они могли пригодиться в пути и, возможно, потребуются в дальнейшем… «На что? — грустно подумал царевич, читая послание. — Банду наёмников сколачивать? Я с нею ничего не сделаю: постоянная армия стоит очень дорого и ей нужны решительные и мужественные солдаты, а не давно разучившиеся воевать ленивые и всем довольные эпириоты».
В любви Павсаний, конечно, тоже изъяснялся — Александр отвечал соответственно, но ни настроение, ни дела не улучшались. «Что я тут делаю? Дядя мягкотел, его хватает только на нейтрализацию варварских банд, он ничего не предпримет, помощи от него не будет — так что мне тут делать? Выслушивать гневные тирады матери, адресованные неверному мужу и за его неимением доходящие до моих ушей, есть, пить, спать, иногда охотиться, шлифовать эротический слог, спать с одним любовником и тщательно прятать от него письма другого? Кому — мне, мне, наследнику короны, разбившему в прошлом году легендарный Священный отряд, принятому как равный знаменитыми эллинскими умами!»
Свой девятнадцатый день рождения Александр встретил на чужбине…
Пришедшее вскоре после него письмо Павсания было намного тревожнее прежних. Клеопатра понесла, страсть Филиппа к ней поутихла, но он теперь ждёт наследника, Аттал носится по дворцу и уверяет всех, что у них в семье рождаются только мальчики, он сколачивает свою партию, её основой стали ублюдки из его окружения, с которыми Павсаний в прошлом году так неудачно для себя познакомился.
Александр прошёл к матери хмурый как никогда:
— Хватит! Я здесь ничего не высижу и гостеприимством дяди сыт, я не намерен сидеть сложа руки и ждать, кого родит эта дрянная подсунутая Филиппу Клеопатра. Я еду в Иллирию. Косс меня примет и, надеюсь, будет определённее: у него к правителю Македонии накопилось много претензий.
Через несколько дней царевич с верными друзьями отправился в путь попытать счастья в неведомых краях…
Погода была немилосердна к путникам, как и рельеф местности. С утра зарядил дождь, мокрые сучья хлестали по лицу, копыта лошадей вязли в размокшей земле, даже верный Буцефал приуныл и недовольно фыркал, мотал гловой, стряхивая холодную воду. Ехать ночью было невозможно, а дни стояли короткие, дикая страна могла предоставить в распоряжение путешественникам убогие постоялые дворы: топчаны кишели паразитами, подаваемые блюда были скверны…
— Мы тут завшивеем раньше, чем доберёмся до Косса, — ворчал Александр. — Хорошо, что матери рядом нет.
Олимпиада осталась в Эпире, с братом, не оставляя попыток склонить его на решительные действия, но Александр Эпирский проявлял упорство и не соглашался, ограничивая своё возмущение действиями Филиппа только выражаемым в письмах недоумением.
«А что, если они мне уже не верят? — думал Александр о спутниках, вслед за Буцефалом размётывая резкими движениями головы намокшие пряди. — Если разобраться, что они здесь потеряли? В Македонии родные, обеспеченная жизнь, царский дворец, пышные пиры, а я здесь без армии, без денег, без будущего. До каких пределов могут простираться дружба и преданность? Не честнее ли будет отпустить всех, объявив себя неудачником, и освободить от клятв в верности? У меня останется только Гефестион… Один Гефестион, он не скажет ни слова, скитания для него не опала, а награда, если я рядом… А ведь всего год назад… Павсаний, Херонея, Афины… Проклятье!»
— А Косс нас не убьёт? — прервал размышления царевича Гарпал. — Мы же для них враги.
— Не убьёт, — успокоил товарища Гефестион. — Что для соперника главное? Раздор в стане врага, и мы половина этого раздора — Косс нас будет беречь, холить и лелеять.
— Кормить и поить и, надеюсь, не такой бурдой, как вчерашняя, — размечтался Лаомедон.
Раздались жидкие смешки.
— Но вряд ли у кого-нибудь из нас поднимется рука на собственных граждан, — продолжил Александр свои мысли. — Сердце не на месте, я вас в такое втащил…
— Не волнуйся! — приободрил царевича никогда не теряющийся Неарх. — Мы можем не участвовать в вылазках иллирийцев — Филиппу достаточно и того, что мы просто здесь.
Косс действительно принял высоких гостей тепло, хотя, конечно, македоняне держались настороженно, поселились вместе и старались всё время быть на виду друг у друга. Глава иллирийцев не требовал от них участия в своих вылазках, он даже щадил их гордость и не оповещал тесную компанию о результатах своих набегов, когда они были успешны. Тем не менее положение дел оставалось шатким, и неопределённость будущего могла в любой момент нарушить хрупкое равновесие.