Страница 83 из 122
— Я сейчас вышлю погоню за твоим обожаемым Александром…
Но царь Македонии ошибочно принял внешний облик своего щитоносца за растерянность и слабость — Павсаний был твёрд в душе и в мысли и грамотно вёл поединок:
— Ты этого не сделаешь: это напрасная трата сил.
— Это ты мне указываешь?
— Это ты и сам знаешь. Эпирская Додона — место намоленное и востребованное, её святилище древнее оракула в Дельфах, к нему ведут десятки дорог — на которой из них ты будешь ловить сына? — И Павсаний загнул мизинец на своей руке. — В пути погоню неминуемо задержат половодья. — Этер загнул второй палец.
— Прежде они задержат беглецов.
— Нет: беглецов охотно спрячут местные жители. Чем дальше от Пеллы, как и везде, как и во всякой провинции, тем меньше царской власти, тем свободолюбивее население, особенно горцы. Они охотно поддержат бунт, у них воинственность в крови и давно от безделья руки чешутся, а тут раздор — прекрасный повод разжечь смуту жарче. Потом, прошлогодние урожаи по весне подходят к концу, и Александр будет достаточно умён, и у него достаточно денег, чтобы скупить у селян все излишки, обеспечить свой отряд и оставить твой без возможности пополнить запасы продовольствия, а голодные на голодных лошадях не много сделают. — Павсаний загнул на руке третий, средний, палец. — Да и пустить погоню по ложному следу ничего не стоит — это ещё при том, что с самого начала будет избран верный…
Оценив правоту оппонента, Филипп скрипнул зубами:
— Ишь как гладенько всё у тебя! Небось всю ночь думал, как меня отговорить, да ещё на пергаменте писал: вон глаза красные…
— Красные, потому что я с Горгием возился, тебя раздевал да укладывал…
— Полночи, да? Хорош врать… Слёзы лил по своему Александру. Как же! Он С Гефестионом уехал. Ха-ха, накрылось твоё счастье! Немного уворовал… И на мою ласку рассчитывать не приходится. — Филипп погладил себя, почему-то по животу. — Я себя для молодой жёнушки берегу, родит она мне сыночка — и останется твой Александр в Эпире, этером у своего дядюшки, если родственничек от греха подальше не отошлёт племянника подальше, за море в Рим.
— А Александр не сядет на корабль, а поскачет на север к иллирийцам. Косс ждёт не дождётся момента, чтобы напакостить тебе покрупнее, а тут такой удобный случай! — Увидев, как помрачнел Филипп: это было то развитие событий, которое царь не хотел предполагать даже в мыслях, — Павсаний поднажал: — Олимпиада постарается, её брат вспомнит, что территория Эпира твоими стараниями значительно уменьшилась, ты нацелен на Малую Азию, войска у тебя на востоке — отчего Эпиру и Иллирии не забыть былые разногласия и не ударить сообща?
— Заткнись, подонок! — заорал Филипп.
Павсаний безразлично пожал плечами.
— Я-то могу, а что это изменит? Я тебя просил Аттала наказать, а ты не счёл нужным будущего родственника трогать: он ведь почти что твой тесть… А держал бы его в темнице или хотя бы отослал подальше— не было бы всего этого. Клеопатра — что? Мало ты красавиц видел, тем более покорённых? За месяц приестся — а приплод девять месяцев ждать, да ещё результат неизвестен. Родится же мальчик — Аттал тебя прирежет, чтобы регентом стать. Ты человек знающий, мудрый, образованный — вспомни историю.
Незаметно наблюдая за Филиппом, Павсаний увидел, что царь обмяк и как-то сдулся: он, конечно, прекрасно знал историю и ещё лучше — свой собственный путь к короне. Филипп убил свою мать, обставил это соображениями необходимости наказания и безопасности и не нуждался в оправдании: он сам так понимал справедливость — этого ему было достаточно. Он правил, Македония крепла — почему же теперь тому, кто дерзнёт, не схватить ставший таким жирным кусок? Он, он сам, Филипп, поднял руку на своего сына — чего же теперь ждать от Александра, который тоже знает историю, который обозлён — и не по своей вине, который амбициозен более родителя? Разве это не будет его справедливостью и его правом? Второму же наследнику, если он появится от Клеопатры, и вовсе расти не надо — за него всё сделает Аттал и тоже будет по-своему прав: он опытный полководец, он двоюродный дедушка ребёнка — сына царя, чистого македонянина, Парменион на его стороне — отчего же не попробовать? «Тут коалиция, — раздумывал, мучась, Филипп. — Аттал специально спровоцировал скандал, чтобы Александр уехал. Но всё это не будет иметь смысла, пока Клеопатра не родит сына, — сейчас Аттал безопасен. Теперь надо успокоить Александра. Сначала успокоить, а потом вернуть — так, чтобы это выглядело достойно для обоих. В конце концов, пока у меня единственный наследник, в конце концов, он уже показал себя и с медами, и при Херонее, в конце концов, он спас мне жизнь». — «Сам спас — сам и отберёт», — ухмыльнулся второй внутренний голос. — «Тяжела царская доля», — согласился первый.
Филипп, как обычно, решил выждать и заодно всех запутать. Через три недели, когда сын с матерью по расчётам отца уже должны были прибыть в Эпир, царь написал почти лирическое письмо Александру Эпирскому, в котором называл его «нежным другом», а беглецов — «дорогими гостями».
«Нежный друг» растерялся, его сестра Олимпиада в течение нескольких дней тщетно пыталась найти в послании завуалированные намёки, она напрасно пыталась разжечь в брате честолюбие и праведный гнев. От вопросов об открытом выступлении против Македонии Александр Эпирский сначала уклонялся: да у него
своих дел полно, он обещал своим гражданам и одно, и другое,
вон иллирийцы опять напакостили — надо усмирить, прорицалище Зевса дало неблагоприятное предсказание на будущий урожай —
надо хлеб закупать, послы из Рима приехали и что-то недоговаривают — надо разбираться, письмо Филиппа дышит миролюбием — как же через него перейти?