Страница 82 из 122
Глава 4
После выходки Аттала и последовавшим за ней скандалом свадебный пир сам собой расстроился; проводивший этеров Александра Павсаний, пробравшись к Горгию, убедил жреца Асклепия дать Филиппу сонный порошок, к чему и сам врачеватель склонялся. Угомонившегося царя уложили в его опочивальне; за ночь опозорившийся владыка изрядно испортил её воздух своим перегаром и проснулся с дикой головной болью. Снова был призван Горгий, уже десяток раз успевший проклясть и своё искусство, и беспокойного пациента, снова были задействованы снадобья опытного лекаря.
Когда голова пришла в нормальное состояние, Филипп начал думать. Сын уехал с матерью — сомнений не было, путь они могли держать только в Эпир. «Ай-яй-яй, как скверно!» — сокрушался царь Македонии, и причины для этого были: Александр Эпирский заменил на троне граничащей с владениями Филиппа страны Аррибу. Сам Филипп сделал Александра, бывшего когда-то просто Молосским, своим любовником, сам убрал переставшего устраивать его политику Аррибу, сам возвёл нежного друга на престол. Царь Македонии знал покладистый характер и мягкий нрав Александра, который стал править Эпиром без честолюбивых помыслов о расширении границ и сфер влияния и не думал о возвращении отторгнутых от страны территорий, которые владетельный любовник забрал в ходе игр вокруг трона Эпира как бы между прочим. Иллирийцы, конечно, доставляли эпириотам неприятности, но их набеги были эпизодическими, и, как правило, Александр успешно пресекал их в самом зародыше.
Народ Александра любил, граница между Македонией и Эпиром практически не нуждалась в охране; помимо этого, Эпир являлся и своеобразным буфером, защищающим Македонию с запада от начинающих набирать силу римлян. Теперь же вместо друга-любовника на престоле Филиппу предстояло иметь дело с оскорблённым братом и дядей; пикантность ситуации тоже не могла не коробить даже такого толстокожего в этом отношении сына Аминты: под боком у него оказались бывший любимый, брат оставленной жены, эта самая жена, родившая Филиппу двоих детей, и один из этих детей — и все трое имели большие основания чувствовать себя униженными.
Конечно, Филипп был уверен, что войной на Македонию Эпир не пойдёт, но если он раньше был убеждён в этом полностью, то теперь приходилось учитывать, пусть и гипотетическую, но всё-таки возможность конфликта. Перед походом в Малую Азию главе Коринфского союза нужен был как можно более надёжный тыл — ныне вместо добрососедских отношений он получал на западе очаг недовольства.
Степень влияния Олимпиады на брата тоже нельзя было сбрасывать со счетов: поднаторевшая в интригах женщина могла разжечь в родственнике честолюбие и заставить его подумать о возможности возвращения прихваченных Филиппом при смене владыки земель Эпира; если же это влияние окажется недостаточным, ослеплённая гневом царица может пойти дальше и отравить Александра Эпирского, посадить сына на место брата — и начать войну с оскорбившим её гордость бывшим мужем. Это тоже было маловероятно, но и это приходилось рассматривать.
Сын, пошедший войной на отца, дето- или отцеубийство — кошмар дома Аргеадов снова чёрным призраком повис над головой Филиппа. Перебрасывать войска, львиная доля которых была сосредоточена на востоке, столкнуться с неминуемым в случае наметившегося раздора возобновлением затухших было противостояний: Фракия, Малая Скифия, Фессалия, Иллирия; переходить Геллеспонт и при этом не упускать из виду творящееся на западных границах! «Не об этом я мечтал, не об этом! — отчаивался Филипп. — Снова шпионить, подсылать нужных людей, оплачивать их услуги, ждать гонцов с донесениями, вести переписку со своим бывшим любовником и спрашивать у него, что делает Олимпиада — его сестра и моя жена, которую я тоже распластывал на ложе, спрашивать, насколько меня ненавидит мой собственный сын! Тьфу, мерзость! Дрянной Аттал мог бы и заткнуть свой рот — не было бы всего этого!»
Конечно, за беглецами можно было выслать погоню, но и это было проблематично. Конвоировать сына, Александра, под стражей в Пеллу или убить его в пути — и это при том, что у него самого, Филиппа, другого наследника нет и неизвестно ещё, когда и какого пола ребёнка родит Клеопатра… И каким он окажется… И вырастет через двадцать лет, а ждать Филипп не собирался: и Азия манила, да и сам он, как любой человек, был смертен… Александр, пусть бунтующий, был царю нужен, что бы ни говорил Аттал, сын был наследником — и законным наследником. Потом, задержать Александра в пути было невозможно: его гордость этого не перенесёт, он наложит на себя руки. «А Павсаний в горе от этого заколет меня кинжалом, — подвёл Филипп неутешительный итог. — И в Македонии без царя и наследника начнётся свара, она перерастёт в междоусобицу, и величие родины — дело, которому я посвятил свою жизнь, четверть века неустанных трудов — померкнет в мгновение ока. И то не выход, и то не выход. Ох, блядь!»
Филипп кликнул раба:
— Окна раствори и Павсания приведи. Да, и питьё — что-нибудь освежающее. Вот ведь сушняк, к Харону его…
Позор вчерашней сцены падения всё же уязвлял, а его виновник был далеко и замышлять что-либо против него было нецелесообразно — и царь, по своему обыкновению, за невозможностью действий решил отыграться их пышным представлением на любящем возмутителя спокойствия.
Павсаний, явившийся в царскую опочивальню, после полной треволнений ночи выглядел не намного лучше своего повелителя: хмурое помятое лицо, красные глаза, потерянный вид — Филипп мигом оценил всё и, словно зверь, почуявший запах крови, начал загонять жертву: