Страница 79 из 122
— Куда? — Александр обвёл взглядом тесный кружок.
— В Эпир, — озвучила мать единственный выход. — В Эпир, к брату. Выезжай сейчас, времени на сборы нет. Я поеду за тобой. — Олимпиада стремительно вышла из комнаты, бросив на пороге: — Бери только деньги.
— Я за остальными этерами, спрошу, с тобой они или остаются здесь. — Выбор Гефестиона не вызывал сомнений. — Но ты езжай вперёд, не жди. Промедление смерти подобно. Мы нагоним.
Оставшись одни, Александр и Павсаний обнялись, в глазах Орестида стояли слёзы.
— Может быть, поедешь со мной?
— Ты же знаешь, что я должен остаться, — обречённо молвил Павсаний. — Я буду следить за этим гадюшником и писать тебе, чтобы ты всё время был в курсе дела. — Оторвать губы царевича от своей шеи было выше сил Орестида, но ему пришлось это сделать. — Беги, беги, нельзя терять ни мгновения!
— Живи! Свидимся!
— Удачи тебе!
Уже на пороге Александр обернулся и выбросил вверх сложенную в кулак руку, Павсаний ответил тем же жестом, но, оставшись один, совсем упал духом. Неизвестно было, сколько времени продлится эта ссылка, а вдруг изгнание станет навечным? Ведь если Клеопатра родит сына, Аттал расправится с Филиппом и станет регентом, провозгласив ребёнка царём, и вся знать примет это, потому что золотом покупается всё. «Моё дальнейшее пребывание здесь станет тогда бесполезно, я смогу поехать к Александру, — думал Орестид. — Но у него есть Гефестион, и Александр не сможет объяснить ему, почему оставляет меня при себе. То есть не сможет оставить… Определённо, я рождён себе на несчастье…»
От печальных дум Павсания отвлекла необходимость: надо было узнать, отправились ли друзья царевича за ним и не вышлет ли Филипп погоню, проведав об отъезде.
Гефестиона с остальными этерами Орестид отыскал на конюшне.
— Все едут?
— Да, конечно. Мы же присягали ему на верность, — не вызывающим сомнения тоном подтвердил Гефестион, он был горд сознанием того, что не раздумывал ни мгновения и собирался вслед за любимым. — Может быть, всё-таки поедешь с нами? Что тебе здесь делать…
Гефестион, конечно, ожидал отрицательный ответ, он предложил Павсанию отправиться вместе с остальными только потому, что
тёмно-карие глаза смотрели слишком несчастно, и успокоился,
услышав решение:
— Нет, я должен быть здесь, следить за всеми за ними. Насколько могу, успокою Филиппа и попытаюсь настроить его против Аттала. И эта дрянь, Клеопатра. Вдруг бесплодной окажется… или выкидыш, неудачная беременность — вопрос закроется сам собой. Я должен остаться здесь, — повторил Павсаний, вздохнул и не смог сдержаться: — Береги его там.
— Конечно. Не печалься, боги милостивы. Ещё налюбуешься…
Гефестион приобнял Орестида и сел на коня.
«Не знает», — как-то механически отметил Павсаний. Слёзы катились по щекам, сердце и дрожало за жизнь любимого, и понимало, что в этой самой жизни, в её предстоящем, в гостях у эпирского царя, в новой стране, при старом Гефестионе рядом Александр скоро забудет царского этера. И ещё царевичу могут сказать, что Павсаний остался потому, что струсил, не захотел становиться на сторону изгнанников, счёл их позицию слишком шаткой. Нет, не Гефестион, не Олимпиада — эти понимают, почему щитоносец Филиппа на самом деле остаётся при своём господине и извращать причину его решения не будут, а вот другим может прийти в голову что угодно. А, впрочем, какое Павсанию дело до других — ему достаточно того, что Александр в нём уверен…
Отворились ворота, кавалькада выехала со двора.
«Храните, боги, вас всех. И пуще всего — моего Александра».
Александр тем временем стрелой летел на верном Буцефале по ночной дороге, два раба, отправленных Олимпиадой в сопровождение, еле поспевали на своих лошадях за быстрым галопом великолепного коня.
Мысли мешались в голове. Словно перекрывая доступ мрачным думам, перед глазами всплывали отрывочные картины прошлого. Вот отец не хочет покупать дивного скакуна с белой отметиной на лбу, уверенный в том, что никто его не объездит, не укротит гордый нрав, и только Александр, влюбившийся в чудесного коня с первого взгляда и заметивший, что благородное животное боится своей тени, подходит к нему, осторожно касается, разворачивает от пугающего тёмного пятна на земле, долго уговаривает, успокаивает, пускает в мелкую рысь, бежит рядом, улучив момент, хватает за гриву и вскакивает, переходит на галоп — и уже мчится во весь опор, чувствуя под собой великолепную стать чистых кровей и послушание. «Я назову тебя Буцефал — бычья голова, из-за этой отметины на лбу. Ты всегда будешь со мной!» Царевич смеётся в этой любви, в счастье, в восхищении тех, кого он оставил, ускакав в голое поле, — и возвращается назад на уже объезженном коне. Изумлённый отец подхватывает его: «Ну, малый, Македония для тебя слишком мала, ищи царство по себе!»
Вот Александр возится с любимым Альфусом, а Филипп для порядку ворчит, памятуя о том, что однажды, не разобравшись в шутливой потасовке, затеянной царём с сыном, добрый верный пёс тяпнул за пятку отца своего хозяина…
Но хозяин рос и мужал, а родитель, молодой, сильный, удачливый и гордящийся поначалу своим ребёнком, старел и растрачивал силы как в военных походах, так и в оргиях. В Александре текла кровь двух царских родов, по отцу и по матери, — что же, как не желание власти, было её движущей силой? Во что же, как не в противостояние, могло это желание вырасти?