Страница 78 из 122
Глава 3
Страсть Филиппа к Клеопатре сделала своё дело, Аттал немало ей в этом помог и уверенно привёл племянницу к замужеству.
Свадьбу играли весной 337 года до н. э., Филипп на празднества не скупился и устроил их с размахом. Клеопатра цвела, Аттал торжествовал: вдобавок ко всему он выдал за Пармениона свою дочь и тем самым ещё более упрочил свой вес при македонском дворе. Олимпиада пребывала в дикой злобе, но ничего поделать не могла: невесту стерегли очень зорко, подослать к ней кого-нибудь с кинжалом за поясом или отравить питьё не было никакой возможности. Более всего опасна была, конечно, не Клеопатра сама по себе, а тот приплод, который она принесёт. Мальчик, рождённый ею, мог бы стать полноправным претендентом на македонский престол и имел бы то преимущество перед Александром, что был бы чистым македонянином, в отличие от сына Олимпиады, наполовину эпириота. Естественно, ни одно из увеселений по случаю свадебных торжеств эпирская царица не посетила и на венчаюзий их грандиозный пир во дворце являться не собиралась, но сына отправила: не имея возможности поразить соперника, надо было хотя бы не упускать его из виду и быть в курсе, сколько власти в свои руки забрал Аттал и каково его влияние на царя.
Заключительный пир стал самым пышным, воистину царского масштаба. Огромное количество приглашённых: приближённые царя, полководцы со своими свитами, главы всех знатных родов Македонии, даже северяне, придворные, родня, гости из окрестных стран; столы ломились от яств, на бесконечно вносимых блюдах были представлены все изыски южной кухни и мастерство замечательных поваров, фрукты с трёх континентов возвышались стройными пирамидами, лучшие родосские и кипрские вина текли рекой, знаменитые музыканты старались вовсю, их сменяли танцоры и акробаты…
Посреди этой роскоши пришедший на пир со своей свитой Александр был мрачен и задумчив. Общее веселье, приветственные крики, пожелания счастливых лет и благоденствия молодым только больше заставляли хмуриться его чело. Гефестион был рядом, к его плечу можно было прислониться; Павсаний находился поодаль — его приходилось искать взглядом…
«Что толку оценивать меру могущества Аттала и довольство моего отца? Мать дала мне ошибочный совет — проваляюсь здесь ещё с полчаса и уйду» сложилось в голове царевича. О содержании происходящего думать было противно — Александр думал о двоих своих возлюбленных и всё больше уходил в себя. Из этой полудрёмы его вывел вставший наперсник невесты, во всём облике Аттала читалось желание унизить неудачника момента.
— Я пью за здоровье царя и за то, чтобы боги послали ему законных наследников престола!
Кровь бросилась в лицо Александру, одним рывком он поднялся с ложа и метнул чашу во вконец зарвавшегося полководца:
— «Законных»? А я, по-твоему, кто — незаконнорожденный? Приблудный?
Аттал еле уклонился, Филипп поднялся вслед за сыном:
— Извинись!
— Я?! — изумился Александр. — Пусть он извинится: он меня оскорбил, усомнившись в моём законном рождении.
Но винные пары, уже порядочно одурманившие царя, благоразумию Филиппа никак не способствовали. Александр нарушил общее веселье, не поддержал славный тост — он должен был понести наказание.
— Извинись! — ещё раз проревел Филипп и, схватив меч, двинулся к сыну.
Александр тоже вытащил из ножен меч, Гефестион без колебаний обнажил свой. Это был бунт, это были готовность к покушению, ослушание, неповиновение и переход всех границ, но времени осмысливать свои действия у сына Аминтора не было; он любил Александра, он был его телохранителем, он исполнял свой долг.
Павсаний, тоже поднявшийся с ложа посреди, разумеется, притихших от такого разворота празднества гостей, только отчаянно переводил глаза с царевича на царя, который тем временем нетвёрдой походкой продвигался к сыну. Александр кусал губы. Сейчас он убьёт отца и царя, это несомненно: Филипп в своём состоянии сильным противником не является. И что тогда?
Цареубийство остановила судьба: вышагивая к ложу, у которого с обнажённым мечом в руке замер сын, Филипп просто споткнулся и растянулся на полу.
— Смотрите, этот человек мечтает о походе в Малую Азию, а сам от ложа к ложу не может добраться! — Александр стремительным шагом покинул залу, Гефестион и остальные этеры вышли за ним.
Через четверть часа в покои царевича, близ которого дежурили неизменный синеглазый друг и уже осведомлённая обо всём Олимпиада, проскользнул Павсаний.
— Горгий с ними, он делает Филиппу перевязку: падая, он поранил руку. Еле держится на ногах, но рвёт и мечет, кричит, что убьёт тебя, и размахивает мечом. Аттал выражает готовность ему помочь. Остальные пытаются успокоить, Горгий провозится с ним ещё чуть-чуть, это дополнительные мгновения, но их так мало! Беги, Александр, беги!
Гефестион и Олимпиада побледнели: страшная развязка была отложена, но не было никакой уверенности в том, что она не последует, на пирах и после по пьяни вершилось много убийств, а якобы по пьяни — ещё больше.
Александр был мрачен как никогда: памятуя о мстительности Филиппа, нечего было и думать о том, что прощение им будет даровано, — царский дворец в ближайшие месяцы становился для царевича самым опасным и неподходящим местом обитания.