Страница 76 из 122
— Ну ладно, ты пережал просто. Мне его даже жалко стало, когда он вошёл…
— Так он сам вошёл? Где ж я пережал? — Аттал улыбнулся. — И определённо наябедничал на меня — ты же видишь: сплетничать у него в крови.
— Хорошо, хорошо… Знаешь ли… Бывшая любовь всё же…
— Вот это я понимаю. Во власти новой любви сердце милосердно и к старой. Не бойся, я с ним не пересекусь более. Вот, возьми, Клеопатра тебе стихи сочинила.
Явившись утром к матери по её вызову, Александр застал её в бешенстве, Олимпиаде недоставало только слушателя, чтобы дать волю своему гневу:
— Что Аттал себе позволяет? А Филипп! Он помнит, что он ещё царь? Его гвардейцев, в его дворце, у него под носом похищают и измываются над ними — и это в порядке вещей?! Что Аттал себе вообразил? Он ни во что не ставит царскую власть — и Филипп это безропотно сносит, прыгая вокруг этой малолетней, но уже такой опытной дряни! Как же спелись две этих мерзких сучки, с каким удовольствием я придушила бы эту кокетливую шлюшку!
Лицо Александра почернело после того, как он выяснил, что, собственно, произошло. Естественно, больше, чем безволие Филиппа и власть, которую забрал себе Аттал, его взволновало состояние Орестида.
— Я пойду к Павсанию.
— Подожди, подожди! — остановила мать сына. — Ты не понимаешь, что видеть тебя для него сейчас — мука?.. Сначала найди слова, то, что может его ободрить. Если он спит, не буди, дай отдохнуть, прийти в себя.
— Да, да, конечно, не беспокойся. Только не говори о том, что Павсаний — тот, о котором ты мечтала бы для меня.
— К чему? — Олимпиада пожала плечами. — Ты и так это знаешь.
Александр пошёл к Павсанию и в коридоре, ведущем в помещения этеров, увидел раба у комнаты пострадавшего.
— Кто тебя тут поставил? — спросил Александр.
— Горгий, он сейчас у него, — ответил невольник и, увидев, что царевич сделал движение, чтобы войти, добавил: — Там сейчас могут быть… интимные процедуры.
Александр замер. «Интим интиму рознь» горькой мыслью скользнуло под нахмуренным челом, по сердцу остро полоснуло нежностью и отравой собственного бессилия.
Александр еле дождался выхода Горгия.
— В каком он состоянии?
— Избит, изнасилован, поранен… характерно… Подавлен, но кости целы.
— Слава богам хоть за это…
Не слушая далее, Александр вошёл к пострадавшему.
Павсаний лежал, весь облепленный компрессами, перебинтованный повязками и обмазанный заживляющими мазями. Слёзы вскипели в его глазах, как только он завидел царевича.
— Нет, не надо! Не подходи ко мне!
Александр, разумеется, не послушал.
— Что это значит — «не подходи»? — Царевич подсел к Орестиду, взяв его за руку. Этер, однако, попытался освободиться.
— Не надо, как ты не понимаешь… Я теперь осквернён, ты не должен замарывать себя, прикасаясь ко мне.
— Ты сошёл с ума… — Александр поцеловал Павсания в лоб.
— Александр, не надо, — в третий раз повторил Орестид. — Так получается, что ты всё время со мной возишься. Тогда, с лихорадкой; после того, как Филипп избил; теперь пришёл… Это может не понравиться Гефестиону, он будет попрекать тебя тем, что ты уделяешь внимание валяющимся по грязным харчевням, что это тебя порочит, что ты удаляешься от него, теряешь драгоценное время, которое мог бы посвятить ему. Я не хочу вам мешать. Наверное, у меня судьба такая — всё время влипать в неприятности. Оставь меня, зачем тебе с таким знаться…
— Если это не делает царь, — возразил Александр, — то это должен сделать наследник… пока ещё наследник — я буду заботиться о тебе. И наказывать виновных. Сейчас я не могу тягаться с Атталом, но, клянусь тебе, я ничего не забуду и отомщу при первой же возможности.
— Не делай этого, мне страшно, я боюсь за тебя. Он опутал Филиппа по рукам и ногам, твой отец в своей страсти стал абсолютно безволен — что же сделаешь ты?
— Да у нас с тобой одна цель! Ну сам рассуди: если оставить всё как есть, кто гарантирует мне македонский престол? Наоборот, предельно ясно, что он мне не достанется. Даже вне зависимости от свадьбы отца и его будущих детей от Клеопатры. Так что мы связаны теперь одной священной местью. — Взгляд Александра устремился в какую-то туманную даль, но это продолжалось недолго: не желая предугадывать будущее, он посмотрел на Павсания. — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь.
— Да ничего. Иди к Гефестиону, Александр, тебе тут всё равно делать нечего, а он будет ревновать или вообще сюда заявится и устроит мне… двойную порцию ночных удовольствий.
— Я тебя защищу, — прошептал царевич, снова пригнулся к этеру и осторожными поцелуями стал осушать ещё не высохшие на щеках и веках под тёмно-карими глазами слёзы, просто физически чувствуя, как волны нежности поднимаются из груди и накатывают на лежащего перед ним. — Солёные… Тише, тише, не двигайся, тебе пока вредно.
Стук отворяющейся двери прервал светлые мгновения, Александр с неудовольствием обернулся и увидел уже нового — не того, который был при Горгии, — невольника. На смуглом лице читались тысяча извинений и растерянность, и сразу же, словно разъясняя её причину и не дожидаясь, пока раб отойдёт в сторону, в комнату вплыла Олимпиада с огромным подносом в руках — видимо, она решила прочувствовать обет верности и укрепить его, приняв в нём участие.