Страница 75 из 122
— Принимайте эстафету, отымейте его по полной!
Насильники весело гоготали, не забывая, сменяясь, избивать несчастного и всё время осыпать его насмешками.
— Смотрите, какая набедренная повязка у него шикарная: не иначе как к царской особе собирался!
— Не смывай сперму с рожи — отправим к царевичу с косметикой!
— Ну, как впечатления? Не поделишься, какой член тебе больше по вкусу пришёлся? Эй, кто хочет на второй заход?
— Какая узкая задница! Давно никто не гостил? Ничего, мы это мигом исправим…
— Что затих? Твои вопли были так ободряющи…
— А, да у тебя ротик заткнут кляпом! Вытащить? Верещи сколько угодно — всё равно никто на помощь не придёт, Александр занят Гефестионом.
Ко второму часу экзекуции, когда Павсаний уже не держался на ногах, его с теми же хохотом и улюлюканьями втащили на стол — и насилие продолжилось. Чтобы жертва не теряла сознание, её периодически окатывали холодной водой, но она не смывала сочащуяся по бёдрам кровь со спермой…
Ещё через час банда Аттала под предводительством самого атамана поволокла Павсания с бессильно болтающейся головой к выходу из дворца — зловещему спектаклю было уготовано второе отделение. Орестида притащили в грязную харчевню на одной из улочек. В трактирчике передыхали погонщики мулов. Аттал вошёл и оглядел разношерстную компанию.
— Я знаю, как вам веселее скоротать ночь. — По замызганному столу покатились золотые монеты, глаза сидящих алчно разгорелись. — Вот вам красавчик прямиком из дворца. Царский этер — прошу любить и жаловать! Немного подпорчен, но задница в рабочем состоянии. Бить больно, но без членовредительства. Развлекайтесь!
Павсаний только застонал — и опять пошёл по кругу, уже более многочисленному и менее изысканному, получая всё новые и новые синяки и кровоподтёки. Ещё через три часа постояльцы, донельзя довольные неожиданным приключением и так же неожиданно привалившим золотом, снесли Орестида на улицу и сбросили — по указанию, ранее данному уже ушедшим Атталом, — в зловонную лужу.
Шла осень, ночью было уже ощутимо холодно, но поначалу сил Павсания хватило только на то, чтобы отползти от воняющей жижи; преодолеть какую-то пару стадиев до дворца, едва ли не ползя, удалось лишь к утру.
Желание повалиться в постель и впасть в беспамятство было смертельным, но надо было, чтобы Филипп увидел, во что превратил Аттал бывшего царского любимца. Из последних сил Павсаний доковылял до царской опочивальни, владыка Македонии уже встал.
Завести скорбные причитания осипшим голосом не было никакой возможности — этер просто выдавил:
— Ты это видишь?
— Не ослеп ещё, — задумчиво протянул Филипп, с интересом рассматривая своего экс-фаворита. — И несёт же от тебя!
— Это вместо того, чтобы спросить «кто?»?
— Что тут спрашивать…
— Так ты знал?! Знал — и допустил?!
— Не знал, не знал, — примиряюще ответил Филипп. — Но слухами земля полнится, мне уже доложили.
— И что теперь?
— Ничего.
— Как это «ничего»? Ты не накажешь Аттала?
— «Не на-ка-жешь», — с расстановкой произнёс Филипп. — Что мне, плетьми, что ли, его обработать?
— Да, и отдать черни, чтоб затрахали.
— Какой ты кровожадный!
— Я?!
— Иди умойся и ляг, я тебе Горгия пришлю, он тебя обмажет чем надо. Проспишься — полегчает.
— Это всё?! — Несмотря на всю измочаленность Павсания, его глаза засверкали от возмущения. — После всего, что он со мной сделал? Ты должен его наказать!
— Ничего я тебе не должен. — Филипп зевнул. — Компенсацию получишь: подарки, что ли, — лошадь, снаряжение, золота отсыплю…
— Мне не нужно твоё золото — мне нужно, чтобы Аттал расплатился тою же монетой!
— Быстрый ты слишком. Вы в разных весовых категориях. Сечь Аттала — смешно, и удалять его от себя я не буду.
— Даже в инспекцию не пошлёшь? Я его видеть не могу!
— Не командуй.
— Из-за Клеопатры — да? А то, что я покуда ещё твой этер, ничего не значит? Твоего слугу унизили — и ты это насильникам спустишь? Ты знаешь, какого я рода, я не оборванец, не невольник с рынка.
Филипп поморщился, он понимал, что Аттал поступил мерзко, но Аттал в данное время в данном месте значил для него гораздо больше, чем простой щитоносец.
— Я скажу Атталу, больше он тебя не тронет.
— И всё?! — Павсаний не мог поверить своим ушам. — Ты для страны верховное право — и это твой суд? Какая ты подданным защита?
— А это ты моя защита! — Филипп захохотал. — Занемогшая, правда. Иди, иди в отпуск по болезни, Горгий быстро тебя восстановит. Кости, как я понимаю, целы — остальное заживёт за пару-тройку дней.
Сердце царя всё-таки почувствовало укол совести, когда Павсаний ушёл, горбясь и смахивая непокорные слёзы. Филипп вызвал Аттала к себе и спросил, почему он так поступил с Орестидом, но у опытного крючкотвора ответ уже был заготовлен: напустив на себя возмущённый вид, он обвинил жертву в том, что ею была протоптана дорожка к Олимпиаде, что всё происходившее в царских покоях становилось эпирской царице известно и что он, Аттал, как и всякий военный, не терпящий сплетен, как и всякий придворный, обязанный опекать покой своего правителя, просто не сдержался и проучил пакостного мальчишку.