Страница 72 из 122
Более всего желания повидаться со жрицами любви с его интересом преимущественно к женскому полу выказал Птолемей — он и уговорил друзей познакомиться со злачным местечком поближе.
Конечно, Таис, знаменитая гетера, очень хотела соблазнить прекрасного царевича, но Александр в самом начале визита уселся рядом с Гефестионом и, обменявшись с ним влюблённым взглядом, все упования алчной особы обратил в ничто. Во время танца с лошадью Александр оживлённо обсуждал с любимым достоинства животного, а не хитроумные пируэты Таис, как бы соблазнительны и бесстыдны они ни были, — и гетере пришлось довольствоваться Птолемеем.
Конец лета и начало осени в Афинах были прекрасны. Ещё яркое, но уже не палящее солнце, лёгкий ветерок с моря, выдержанное вино и прекрасный верный друг рядом — что ещё надо было для счастья? Но Александр скучал по Павсанию. Скучал — и часто корил себя за то, что не попробовал воспользоваться благодушием Филиппа и не вытребовал Орестида себе в этеры. Как хорошо было бы, если бы справа на царевича смотрели прекрасные синие очи, а слева — такие же дивные тёмно-карие! Ну почему Гефестион так ревнив, почему им нельзя быть счастливыми втроём?
С Александром происходило странное: предаваясь любви с синеглазым этером, он чувствовал, что обкрадывает царского щитоносца, и обещал себе добрать с Орестидом то, что потерял в разлуке. Чем более царевич был счастлив с Гефестионом, тем больше угрызений совести испытывал из-за расставания с Павсанием, пусть оно и было невольным… Прекрасный Орестид страдал и тосковал там, в Пелле, а Александр был захвачен вихрем увеселений здесь, в Афинах, и от них так трудно было отказаться!
И этот счёт рос и рос, Александр стал чаще закрывать глаза в мгновения страсти — одни боги знали, с кем бы он остался в эти мгновения, если бы был поставлен перед выбором, но — слава тем же самым богам! — никто не заставлял его решать эту задачу.
Александру нравились Афины — и он хотел остаться в них подольше; Гефестион был греком, он хотел полнее насладиться великим городом, родным, близким и понятным, — и царевич не мог не дать ему это; этерам наследника македонского престола Афины тоже пришлись по вкусу — Александр учитывал и их желания. Но Афины были каникулами, отпуском — не жизнью; в Пелле тосковал Павсаний — и, оставив без внимания первый призыв матери, царевич не мог обойтись подобным же образом со вторым.
Получив депешу, он склонился над посланием, Гефестион по обыкновению положил голову на его плечо. Прочитав письмо, друзья посмотрели друг на друга, взгляды обоих были встревоженные, виноватые и пристыженные.
— Как ты думаешь, что это? Она права или преувеличивает? — спросил царевич.
Гефестион вздохнул:
— Она ссылается на Павсания, а он ведь ещё весной об этом говорил — скорее всего, правда. Прости меня, его чувство к тебе оказалось полезным, а я…
— Ну о чём ты говоришь!..
— Да нет, это правда. — Гефестион снова вздохнул. — Я просто обожаю, наслаждаюсь и совершенно не думаю об остальном, а Орестид ничего не получает и…
Александр покраснел, взял лист пергамента и начертал на нём размашистым почерком одно-единственное «Еду».
— Ну как?
Сын Аминтора улыбнулся:
— Исчерпывающе.
Пергамент царевич передал дожидавшемуся в передней курьеру и, вернувшись, принялся расхаживать по комнате.
— Я пытаюсь вспомнить, кто из принимающей стороны был особенно красноречив, убеждая меня остаться. Завтра дам прощальный обед — и тоже посмотрю. А тебе ничего не приходит на ум?
— Трудно сказать: многие старались. Тут ведь ещё может быть не чужая указка: кто-то в тебя влюбился и захотел подольше насладиться твоим обществом. — Гефестион подошёл к Александру и остановил его, обняв за плечи. — Тебя будут желать столь многие… Или же в советах твоего отца никто не разглядел злого умысла, если Филипп написал нечто безобидное. Например, царь после ратных трудов хочет хорошенько расслабиться — и сделает это так пышно, что молодому сыну не стоит на это смотреть.
— Да это вряд ли, — засомневался царевич. — А то я ранее не становился свидетелем его забав…
— А если… Филипп желает тебе самому отдохнуть как следует и просит принимающих тебе в этом угодить?
— Какое попечение… Как бы то ни было, разыскивать виновников не имеет смысла: дело сделано. Просто впредь надо быть осмотрительнее.
На следующее утро Александр объявил этерам, что миссия закончена и он возвращается в Пеллу. Эллинам дали прощальный пир, и на рассвете второго после получения письма Олимпиады дня царевич, кинув прощальный взгляд на Афины, которые действительно полюбил, взобрался на Буцефала.
— По коням, ребята! Домой!
— Представляешь, какую взбучку устроит мне мать? — спросил Александр у Гефестиона, уже въехав в Пеллу.
— Брр!.. — отвечал этер. — Я тогда к своим поеду: не хочу попадать под её гневный взор. И так давно дома не был — успел соскучиться.
— Ну хорошо! Тогда до завтра!
— Пока!
Прибыв во дворец, Александр первым делом отправился к матери. Олимпиада была безжалостна и беспечность сына разобрала по косточкам.