Страница 70 из 122
Глава 1
Битва при Херонее изменила политическую конфигурацию на двух континентах. Македония стала самым сильным государством на востоке Европы, разрозненные и погрязшие в междоусобицах прежде, эллинские города объединились в Коринфский союз, положивший конец вековой вражде, — это был тот случай, когда, вопреки пословице, каждый был мил другому насильно. Командование вооружёнными силами нового объединения принял, конечно, Филипп. Впрочем, были предусмотрены и разные административно-хозяйственные должности — многочисленные проныры хорошо поживились, деля между собой новые полномочия. Естественно, договор предусматривал и военную взаимопомощь — каждый смирился с поражением, изыскав в нём свои плюсы.
Филипп не хотел выглядеть в глазах Эллады беспощадным к побеждённым и не предал Афины огню и мечу — напротив, в качестве жеста доброй воли направил в них делегацию во главе с сыном: Александр сопровождал пепел погибших воинов.
Как ни странно, более всех пострадала не участвовавшая в сражении сторона — персы: объединённая с эллинами Македония стала грозной силой; имевшая неоспоримые успехи в прошлом оппозиция во главе с Демосфеном замолкла — и персидское золото не могло её реанимировать; в воздухе ещё не пахло очередной войной, но стало предельно ясно, что, имея под рукой кратно увеличившуюся армию, рано или поздно Филипп перейдёт Геллеспонт и возьмёт под своё управление эллинские города на восточном берегу Эгейского моря, в Малой Азии, — а оттуда и до Египта, тоже находившегося под персидским владычеством, было недалеко; сильный военный и торговый флот Афин хозяйничал в Эгейском море и в восточной части Срединного* — азиатов вытесняли дальше на восток, вглубь континента, они теряли своё влияние на геополитический расклад, персидская валюта значительно упала в цене.
Изменения коснулись также и частных судеб. Одарённость Александра, сокрушившего знаменитый Священный отряд, его блестящие маневры на поле брани возродили улёгшийся было конфликт между отцом и сыном. Уже не раз заявлявший о себе Александр становился силой, а сила без власти всегда оспаривает эту самую власть у того, кто ею уже обладает. Филипп смутно сознавал, что отныне он не всем может доверять: Антипатр, например, более был предан сыну, чем отцу. Речь ещё не шла о прямом столкновении, о вооружённом противостоянии, царевичу было только восемнадцать, но именно в этом возрасте амбиции бывают максимальны, а планы — грандиозны. Не в последнюю очередь и по этой причине Филипп отправил сына с почётной, но исключительно декоративной миссией в Афины — пусть Александр погуляет там, поглазеет на достопримечательности, на гетер, пусть задержится там подольше и вернётся на родину, когда слава о его деяниях немного позабудется. Памятуя о своём собственном прошлом и о том, как рано и резво он сам начал успешно расправляться со своей роднёй, Филипп не мог не остерегаться Александра: яблоко от яблони недалеко падает; в том же случае, если царевич не его сын, не стоит учитывать сыновнюю почтительность.
Филиппу было сорок четыре года, на пятом десятке лет многомесячная походная жизнь и многочисленные битвы давали о себе знать, зрелому телу требовался отдых — и после образования Коринфского союза царь Македонии решил набраться сил для будущего похода в Малую Азию, а процесс их накопления сделать как можно более приятным, то есть расслабиться и передохнуть от государственных и ратных дел, пожить исключительно в своё удовольствие. Аттал, зорко стерёгущий настроения македонского владыки, задумал направить помыслы царя в нужное его полководцу русло и стал внушать сыну Аминты, что после тесного и продолжительного общения со смазливыми мальчиками для разнообразия правителю неплохо было бы переключить своё внимание на женский пол. Меда, последняя жена Филиппа, конечно, была уже пройденным этапом и не могла сильно волновать многоопытное сердце, а вот юная невинная девушка, чистая македонянка, стала бы именно той — могущей согреть царское ложе огненной страстью; она подарила бы Македонии прекрасных наследников короны, которых, памятуя о чистоте крови, весь народ принял бы не только беспрекословно, но и с превеликой радостью, — и Филиппу была представлена Клеопатра. Прекрасная юная дева, со своими внешностью и молодостью, была ещё племянницей и по совместительству — воспитанницей Аттала. Не вполне отошедший от гибели Павсания полководец закрутил очередную интригу.
Филипп проглотил наживку. Встречаясь с Клеопатрой, глаза царя неизменно разгорались похотью, но молодая да ранняя строго блюла свою чистоту и сразу дала понять очарованному ею властителю, что очередной наложницей на неделю становиться не собирается, — Филипп же не без помощи Аттала вообразил, что в молодом сердце зажглась истинная любовь. Дядя постоянно действовал сыну Аминты на мозги, превознося достоинства племянницы, Филипп так же неизменно с ним соглашался — Олимпиада пришла в бешенство: дело было уже не только о месте на царском ложе, которое эпирская царица не очень-то и ценила, — создавшаяся ситуация напрямую угрожала наследнику, её сыну. Через своих шпионов любительница змей узнала о чувствах Орестида к сыну — и приблизила к себе Павсания.
Этер ничем обрадовать мать Александра не мог и являлся в её покои с неизменно мрачным видом: Филипп полностью под влиянием Аттала, его племянница строит из себя образец целомудрия — всё говорит о том, что свадьба близка и неминуема.
— Филипп проговорился мне, что Александр задержится в Элладе надолго. Царь хотел уязвить меня, но это были не только слова: сегодня он отправил гонца с письмом в Афины, и я подозреваю, что и Аттал со своей стороны делает то же самое, — в очередное посещение осведомил царицу Орестид.