Страница 68 из 122
Силы были примерно равны: у македонян было тридцать тысяч войска и две тысячи конных, Афины выставили двадцать тысяч гоплитов* и полтысячи всадников, Фивы — семь тысяч и семьсот соответственно, к этому прибавились примкнувшие к основным силам коринфяне, ахейцы и прочие.
У эллинов было выгодное положение: их фланги прикрывали небольшая речка Кефис с одной стороны и холмы с другой — эти мощные позиции и надо было разбить Филиппу.
Настало седьмое число метагитниона** 338 года до н. э.
Конница Александра расположилась на левом фланге, напротив знаменитого и грозного Священного отряда. Триста непобедимых, сто пятьдесят любовных пар, чью воинскую доблесть многократно усиливали узы любви: ни один не посмел бы покрыть себя позором, когда любимый был рядом, ни один не оставил бы друга в беде, ни один не спасся бы бегством. Александр понимал, против кого построены его всадники, сердце его учащённо билось, Гефестион был рядом и тоже рвался в бой.
Когда сражение началось, долгое время никто не мог добиться сколь-нибудь значимого перевеса, потом Филипп применил свою излюбленную тактику: не особенно давя с флангов, он затеял вялое наступление по центру, рассчитанное на то, чтобы, как бы быстро выдохнувшись, перейти в прямо обратное движение. Македоняне начали отступать — афиняне погнались за ними, уверенные, что теперь Филипп побежит до самой Пеллы, ряды коалиции растянулись, строй распался — и правый фланг Филиппа ударил по разрозненным частям, конница Александра в это время теснила Священный отряд.
Афиняне и фиванцы поняли, что попали в ловушку, и попытались перегруппироваться и сомкнуть ряды, но не смогли собраться воедино. Маневр не удался, гоплиты дрогнули — и в движении назад их отступление скоро превратилось в паническое бегство. Атакуя, знаменитая македонская фаланга усеивала поле боя сотнями трупов противника. Только бесстрашный Священный отряд не сдался: обречённые, осознавшие поражение, воины приняли его с честью, ни один не бежал, все три сотни сложили головы под македонскими копьями и мечами.
К вечеру всё было кончено. Александр снял с себя шлем и вытер пот со лба. Гефестион, конечно, был рядом.
— Победа!
— Победа!
Друзья спешились и обнялись.
Лошадям тоже нужен был отдых. Царевич похлопал Буцефала по шее:
— Ты хорошо сегодня поработал. Пошли, Гефестион, я умираю от жажды, да и перекусить надо.
Выпив за победу и наскоро поужинав, Александр и Гефестион вышли из палатки ещё раз посмотреть на дело рук своих. В наступившей тьме картина выглядела ещё более величественной, мрачной и зловещей: на небо выплыла полная луна и лила печальный свет на поле боя, усеянное мёртвыми телами. Бездыханные, недвижимые, одни были изувечены, другие остались внешне почти целы, но их сердца уже не бились. Александр остановился рядом с останками Священного отряда.
— Жалко их…
— Невыносимо, — согласился Гефестион. — Сколько любви порушено! Они такие же, как мы, они тоже были счастливы, они были счастливы так же… И это всё ушло… Не могу поверить, что столько… — Гефестион посмотрел на Александра, он действительно не мог поверить, что можно потерять любовь — всю Вселенную, вот так, в одночасье.
Царевич покачал головой:
— Они и сейчас вместе.
— Да, и всё-таки… Почему Фивы выступили против нас? Они же давно хотели обратить афинян в рабство…
— Наверное, это было взаимно, но… свершилось то, что свершилось, они оказались не на той стороне истории. Нам остаётся только отдать должное их чести и мужеству.
Александр преклонил колено, Гефестион последовал его примеру. Пьяные выкрики заставили пару отойти от печальных раздумий и дани уважения павшим. Филипп, захмелевший от успеха и усиливший опьянение изрядным количеством вина, в окружении своих полководцев и свиты вышел из своей палатки и начал расхаживать по полю боя, вглядываясь в мёртвые тела.
— Демосфен, сын Демосфена, сказал, — следом шла цитата из одной из филиппик так позорно просчитавшегося оратора. — Ха-ха! Демосфен, сын Демосфена, сказал, — Филипп с издёвкой продекламировал ещё одну строчку из трудов осрамившегося грека. — Три ха-ха! Демосфен, сын Демосфена, сказал…
Александр поморщился:
— Это отвратительно. Не здесь же, по крайней мере. Пошли, попробуем увести его.
Царевич приближался к отпировавшей толпе, тщетно пытаясь отыскать в ней Павсания, ухо напряжённо ловило обрывки фраз ещё относительно трезвых:
— Потери наших… Минимальны… Гоплиты, этеры… списки… поимённо… Аттис… Гармодий… Павсаний… Полиен…
Сердце оборвалось. «О боги! Пусть это будет не тот Павсаний, я молю вас, пусть это будет не Орестид!». В душе оживали тёмно-карие глаза, губы, ещё чуть припухлые в крайней юности их обладателя, шапка тёмно-золотых кудрей, отливающие бронзой плечи, стройное тело, извивающиеся в оргазме бёдра, бессчётные поцелуи, мгновения блаженства — там, в том домике, и на привалах — урывками, тайком, во всей остроте запретности вкушаемого…
Александр готов был застонать от невыносимой муки неизвестности, но неожиданно его взгляд упал на искажённое отчаянием лицо Аттала, и тут же откуда-то сбоку налетел…