Страница 67 из 122
Робость Павсания, осторожно касающегося пальцами любимого тела и не позволяющего себе откровенных поцелуев, заводила Александра, он представлял, что делит ложе с девственником, в какой-то мере это было верно: Филипп, зрелый, грубый и конкретный, шёл в интиме исключительно за своей похотью, поцелуи и ласки считал дополнением незначительным и необязательным и сам прибегал к ним довольно редко, причём в его губах и пальцах вдохновенной нежности не было и в помине; его собственное тело, грубое, жёсткое, к ублажению себя тоже никого не располагало. Орестид не знал, каким наслаждением может быть соитие, — может быть, он предугадывал в очаровании Александра эту нежность, может быть, в том числе и поэтому тянулся к нему так отчаянно…
— Останусь. Только не робей и расслабься.
И этер снова потонул в волне страстных поцелуев. Губы царевича пролетели по груди, спустились к животу, Александр потёрся носом о тёмно-золотистые волоски и обхватил губами налившуюся головку. Изумлению Орестида не было предела.
— Я и д-думать н-не…
Голубые очи исподлобья лукаво посмотрели в тёмно-карие.
— В постели не меряются. Я за равноправие. — Александр заскользил губами по возбуждённому стволу, увлажняя его слюной и после уселся на Павсания. — Ну что, поехали?
— Я сойду с ума.
— Я разделю это сумасшествие на нас обоих… — Александр осторожно опустился на член Павсания, рука этера сжала достоинство царевича. Полуприкрыв голубые очи, Александр откинул голову назад, метнулась за плечи золотая волна. — Давай, мой родной…
Через четверть часа они стояли посередине комнаты и исступлённо целовались. Руки царевича пытались оттолкнуть Павсания от себя — «дай же мне одеться!» — и, не выдержав, снова притягивали к себе юное прекрасное тело. Наконец, сдавшись, Александр прильнул к этеру.
— Завтра… мы выступаем… не знаю, как на привалах… но когда вернёмся в Пеллу… я обещаю тебе ночь напролёт…
К себе Александр почти бежал, стараясь ни о чём не думать, он боялся, что плюнет на всё и вернётся к Павсанию.
Царевич не собирался отказываться от этера: малость содеянного сулила столько прекрасных мгновений в будущем, сладость измены делала её ещё более изумительной, тело алкало юной восхитительной плоти. Поклонение Павсания, почти обожествление им Александра подкупало наследника македонского престола, его статус; царевич хотел раскрыть эту ещё неопытную, не знающую истинных чувственности и нежности душу, подарить этому телу волшебную ласку; такая мелочь, как наставленные отцу рога, шла во всём этом последним пунктом.
— Что случилось? Ты что такой… встревоженный? — забеспокоился Гефестион.
Александр отдышался.
— С расстановкой конницы на марше полвечера провозились. Завтра выступаем, будем оттеснять коалицию. Это не какие-то меды — это настоящее, понимаешь?
Блаженство от свершившегося царевичу удалось выдать за страсть к свершениям — Гефестион поверил.
— Как же ты сияешь, Павсаний! Что случилось, пока мы забивали секача? — любовника Аттала явно разбирало любопытство. — Неужели Александр разрешил тебе почистить его сапоги?
Павсаний блаженно потянулся.
— Царевич слишком деликатен и не задействует для этой цели даже тебя.
— Какая щепетильность… Тогда… уж не вернул ли тебе Филипп своё расположение, оттрахав и не избив?
— Куда нам до новых избранных! — Взгляд Орестида по-прежнему сиял и мечтательно смотрел в неведомую даль. — Я с удовольствием уступаю тебе дорогу и желаю твоей заднице преуспеть на каждом члене.
Второй Павсаний прикусил язык и поспешил к Атталу.
— Этот мальчишка стал несносен! Он так цветёт! Тут дело нечисто! Это не Филипп?
— Не думаю, что-то я у него сегодня не заметил настроя на мальчиков. Узна́ю — скажу, не волнуйся!
— Он меня оскорбил!
— Терпение, только терпение! Я же сказал, что узна́ю — тогда и будем действовать. Он за всё заплатит.
Конечно, Аттал всё разнюхал, доносчики сообщили ему, что дело в Александре: один видел, как царевич вошёл, другой — как вышел. Что можно было сделать? Поднести лампу к носу Гефестиона и открыть ему глаза на истинное положение дел — и что тогда? Ревнивый сын Аминтора убьёт Орестида — а царевич убьёт его, Атталова, Павсания, и не исключено, что самого Аттала со свету сживёт. Аттал, конечно, не пешка, но и Александр не круглый ноль. В заговорах, правда, пока не замечен, но на что жизнь не толкнёт, когда припрёт!.. «Сгоряча опасно ввязываться, — отложил своё решение Аттал. — Поживём — увидим».
Филипп сделал то, чего меньше всего ожидала от него коалиция: вышел из Элатеи, стремительным маршем преодолел расстояние от неё до Амфиссы и повторно разорил заново отстроенный город, на этот раз — до основания. Беспечно пировавших в нём военачальников, в течение нескольких месяцев неустанно пакостивших македонянам по-мелкому, а теперь не удосужившихся даже расставить посты на перевалах и проходах и отследить возможные перемещения войска Филиппа, постигла тяжёлая участь, но царь на этом не остановился: прошёл со своей армией дальше до Навпакта Ахейского, захватывая и разрушая на своём пути малые поселения, покорил и Навпакт, оставил его своим союзникам этолянам, вернулся в Элатею и уже оттуда стал теснить афинян и фиванцев, уверенный в безопасности оставленных позади себя территорий. В конце концов его тридцатитысячное войско подошло к Херонее — небольшому городку, почти деревне. Коалиции нельзя было его оставлять: сдача Херонеи означала бы открытие прямого пути на Фивы и Афины. Отступление союзнического войска прекратилось, армия Филиппа подошла к нему вплотную: костры неприятеля можно было ясно разглядеть. Всем стало ясно, что время решающего всё сражения наступило.