Страница 66 из 122
Глава 9
Стояла весна 338 года до н. э. Отряду Филиппа, захватившему Амфиссу, не было никакого смысла сидеть в разорённом городе — он покинул его и соединился в Элатее с основным войском. Этим тут же воспользовалась коалиция и вошла в оставленную македонянами Амфиссу, город стали восстанавливать. У границ Беотии стояли вооружённые силы афинян и фиванцев, которые развернули против армии неприятеля настоящую партизанскую войну. Солдат Филиппа трепали мобильные подразделения, эти вылазки были молниеносными, о серьёзных атаках не помышляющие, основные позиции не затрагивающие, большого урона не наносящие — и, всегда успешные, ободряли победителей безмерно: они считали, что царь Македонии зашёл в тупик и упал духом, видя, сколько доблестных воинов — коринфян, эвбеян, мегорян, ахейцев, левкадян, керкирян — влилось в союзные войска, что царь варваров сидит в Элатее только потому, что ему стыдно не солоно хлебавши возвращаться домой, но рано или поздно протрезвление наступит — и он очистит землю гордой Эллады от своего присутствия. Амфиссу снова отстроили, заселили, на Элатею стали смотреть как на временное затруднение, проблему, которая должна решиться в ближайшие месяцы.
Однако у Филиппа было другое мнение на этот счёт. Когда прошли дожди и с гор сошли снега, он созвал высших офицеров на совет — то есть на озвучание своего решения.
— Похоже, мы покидаем Элатею для славных дел. Совещание будет долгим: надо как следует обезопасить колонны на марше, трибаллов Филипп ещё не забыл — до вечера не жди, — сказал Александр Гефестиону, выслушав от вестника высочайшее повеление явиться.
— Иди, мой Ахилл! Полководец! — Губы Гефестиона подрагивали в тщетной попытке удержать гордую улыбку за любимого. Полководец, командующий тяжёлой конницей, восемнадцатилетний царственный красавец — вот какое у него сокровище!
Утрясти маршрут, определить порядок следования, высылать разведотряды, устраивать привалы — всё это надо было продумать заранее. На повестке дня стояли преимущественно организационные вопросы, требующие усидчивости и вхождения в мельчайшие детали, — и командование заседало у царя Македонии несколько часов, однако вышло на воздух, оживлённо переговариваясь: все уже порядком измаялись от безделья, соскучились по настоящей битве и устали терпеть обидные уколы обнаглевших афинян и фиванцев.
Александр намеренно подотстал: этеры Филиппа уехали на охоту, и если ещё не вернулись, если Павсаний к ним не присоединился, то… Царевич огляделся. Отпустив подчинённых, Филипп вышел со всеми, но уже поворачивался, собираясь вернуться в дом; во время совещания и под его конец помыслов об интимном вечере на лице царя Александр не прочёл; двор был безлюден — все сомнения отпали: царевич бросился к соседнему строению и, стремительно влетев внутрь, конечно, увидел в нём Павсания. Глаза этера просияли.
— Ты ведь на охоте? — спросил Александр, задвигая засов. — Я тоже.
Они сплелись в глубоком поцелуе — первом настоящем, долгом, не сорванном впопыхах. Царевич держал Павсания в объятиях, хмель запретной страсти накрывал обоих с головой.
— Твоя мазь здорово помогла. Всё быстро прошло. Спасибо, — прошептал этер.
Александр вглядывался в тёмно-карие очи с щемящей тоской:
— Ты ведь знаешь, что я люблю Гефестиона.
— Знаю.
— И… всё равно?
— Всё равно.
«Пусть твоя вечность принадлежит не мне — я унесу с собой этот миг и растяну его на свою вечность».
Пальцы царевича спустились вниз по хитону Павсания и поднялись наверх, задирая его. Летела на пол одежда, тело Орестида слагалось на ложе и отдавалось драгоценным рукам, перед глазами Александра плыли и качались карие вишни — широко распахнутые, топящие в своих омутах. Ноги Павсания обхватили бёдра царевича и притянули их к себе, ладони скользили по белой коже спины.
«Ты, ты мой царь. Только ты».
Александр вошёл в жаркую манящую глубину, дрожь усилившегося возбуждения прошла по телу, рука легла на возбуждённую плоть. Выдыхая, оба застонали одновременно.
То, что испытывал Павсаний с Александром, не шло ни в какое сравнение с тем, что он ощущал в объятиях Филиппа. Прижатый к ложу желанным телом, он раскрывался, подавался царевичу навстречу и возносился на небеса. Каждое движение удесятеряло наслаждение, и без того упоительное в искреннем единении любви и взаимности. Павсаний выдохнул ещё раз на пике возбуждения и отдался оргазму, выбрасывающему сперму на его грудь. Через несколько мгновений Александр нагнал его и, запечатлев поцелуй на плече этера, растянулся рядом, переводя дыхание.
— Ты действительно сын Зевса. Как же иначе я смог вознестись на небеса, с кем иным?
Царевич тихо засмеялся.
— Только не говори это Филиппу.
— Хорошо. Но как я пойму Гефестиона, если он, узнав об этом, изрежет меня на полоски…
— Льстец, уже второй комплимент… Но он же об этом не узнает?
— Конечно, нет. Тебе не о чем волноваться, моя любовь сильнее гордости.
— А я тобой горжусь: ты опять торчишь, сладострастник. — И Александр снова приник губами к отливающему бронзой плечу.
— И ты останешься со мной ещё на чуть-чуть?