Страница 64 из 122
— Не отталкиваю, у меня просто болит голова.
— Я не верю.
— Один раз за четыре года это может быть?
— Именно потому, что этого ни разу не было, не может.
— Не разыгрывай меня.
— Я не играю.
— Я в смысле: не раскачивай.
— Гефа! — голос Александра дрожал. — Ну что случилось, в чём ты меня подозреваешь?
— Разве для этого есть причины?
— Нет.
— Значит, ни в чём. Просто не хочу, оставь меня сегодня.
— Но…
— Не будешь же ты меня насиловать…
Александр обиженно затих. Если бы ещё он действительно был виноват! Прошло ещё некоторое время, прежде чем он начал ещё один заход:
— Гефа! Ну мне же больно, холодно и грустно! Прошла твоя голова?
Гефестион не ответил, притворившись спящим, глаза его смотрели во тьму, в ту же самую стенку, сердце разрывалось.
— Зачем ты так со мной? — прошептал Александр. — Если бы я на самом деле был виноват…
Царевич долго не мог успокоиться. Ну почему всё так несправедливо! Он любит Гефестиона, он даёт ему что только может, а Гефестион обижается безо всяких на то причин. Павсаний ничего не получил от Александра, кроме сорванных впопыхах, тайком поцелуев, — и ничего, ни на что не претендует. Кто сказал Александру, что Павсаний его любит меньше? Не меньше, но смиренно стоит в стороне…
Гефестион никак не мог заснуть, то корил себя, то оправдывал. Александр ему не изменил — это было ясно, но это было пока — а что дальше? Внял ли он Гефестиону, счёл ли его поведение достаточно серьёзным предупреждением, может ли удержать его в рамках предостережение?
Этер мучился, давил вздохи, теплота родного тела рядом манила… Дорога, по которой ему предстояло пройти рука об руку с любимым, оказалась не так ровна и определённа, каковой виделась поначалу… Заснул Гефестион глубоко за полночь, так и не решив, есть ли у его подозрений обоснования или они беспочвенны.
Александр не спал вовсе и тоже погряз в сомнениях. Гефестиона он, конечно, любил, но представлял его защищённым надёжной бронёй, а Павсаний казался беспомощным зайцем, загнанным в логово страшного зверя. Положение Гефестиона было незыблемым: общепризнанный этер царевича, обеспеченный, знатного рода, из влиятельной семьи, счастливый в любви — Орестид происходил не из такой могущественной фамилии, рано стал наполовину сиротой, вовсе не так богат и уже в опале. С Гефестионом всё было ясно — что готовят Павсанию вспыльчивость и злобность Филиппа, Александр, зная крутой нрав своего отца, никак не мог предугадать. Орестид не взывал к защите и опеке — к ним взывало сердце Александра. Гефестион ничего не просил у царевича, ему ничего и не было нужно — Павсаний ни о чём не просил, хотя, скорее всего, нуждался во многом; он мог бы надавить, сыграть на сострадании, пустить слезу, вымолить что-то для себя, но он этого не делал.
Александр тоже, как и Гефестион, вздыхал, ворочался и перед самым рассветом не выдержал. Стараясь не шуметь, он выскользнул из постели, оделся, тревожным взглядом окинул Гефестиона: спит ли? Этер был спокоен: наверное, спал — и царевич отворил дверь.
Выйдя за порог, Александр гордо вскинул голову: он уже усвоил, что, если делаешь что-то сомнительное для себя и окружающих и не могущее остаться незамеченным, надо делать это уверенно до наглости. До домика, который занимал Павсаний вместе с ещё тремя юношами из царской охраны, царевич добрался быстро и со второго раза нашёл нужную комнату. «Как здорово! Таился бы — определённо засекли бы и приняли за воришку, охотящегося за оружием в дорогой оправе. То-то удивились бы, докопавшись до истины!» — подумал Александр и огляделся. Павсаний лежал вполоборота к стене и не спал, потому что обернулся на скрип отворяющейся двери, но как-то неловко. Лёгкие морщинки собрались на его лбу и тут же разгладились, широко распахнулись тёмно-карие глаза:
— Александр?! Ты здесь…
Сердце Александра сладко сжалось, услышав нотки радости в удивлении царского этера, но, какими спелыми вишнями ни сияли глаза Павсания, как счастливо он ни смотрел на царевича, Александр сразу же заметил запёкшуюся кровь на разбитых губах и растерял всю романтическую грусть, флёр которой сопровождал его весь краткий путь до домика Орестида.
— Да, я, — растерянно ответил царевич. — Но это что? Вернее, кто?
— А, не обращай внимания! Это просто… безделица…
— Какая безделица, какая безделица! — Александр зажёг второй светильник вдобавок к слабому горящему: тонкая полоска рассвета забрезжила на востоке, но в комнате ещё было по-ночному темно. — И повернулся ты так… Да у тебя всё тело в синяках! Кто? Хотя что я спрашиваю…
— Он просто был сильно раздражён, ему кто-то настучал, куда я ходил.
— Животное…
Александр сел у изголовья, осторожно притянул к себе Павсания, уперев его плечо в свою грудь, натянул одеяло и обнял поверх него этера за шею, они затихли и замерли, только бились в тишине два сердца. Прошла четверть часа, на окраине пропели первые петухи. Александр лёгкими поцелуями стал подниматься губами от щеки к виску Павсания, тот несмело потянулся своими губами, но царевич остановил его.